Алька. 89

Рейн Алек

Дело шло к Новому году, праздник этот для многих один из самых любимых в году, а для меня вдвойне, тридцать первого декабря у меня день рождения, мне исполнялось шестнадцать лет. В двадцатых числах мама сказала мне, что моя двоюродная бабушка – баба Роза – хочет вручить мне подарок на день рождения, и для этого я должен приехать к ней. У бабы Розы не было своих детей, и в моём детстве частью своей нерастраченной материнской любви она одаривала меня. С ней связано одно из моих дорогих ранних детских воспоминаний: баба Роза, посадив меня к себе на шею, бегает по лужайке на даче в Удельной и заливается счастливым смехом, у меня захватывает дух от высоты, она была рослой женщиной, и какое-то полное, нескончаемое ощущение счастья и доверия, которое бывает у детей, находящихся в руках любящего их человека. Сказано – сделано, я собрался ехать, но под каким-то благовидным предлогом одного меня мама не отпустила, думаю, ей было очень интересно, что такого мне подарит баба Роза.

Двадцать девятого декабря мы с ней доехали на девяносто восьмом автобусе до проезда Серова (ныне Лубянский проезд) и минут через десять звонили в звонок двери, выходящей на Ильинский сквер, напротив Старой площади. По сложившимся правилам тех времён, каждой комнате коммунальной квартиры соответствовало определённое количество звонков и у входной двери бывали таблички с указанием фамилий проживающих и цифрой, указывающей на то, сколько раз нужно звонить. Я уже бывал в этой коммунальной квартире, располагавшейся на первом этаже старинного дома, имеющей отдельный вход непосредственно с улицы, баба Роза занимала там небольшую комнату. Дверь открыла баба Роза, провела нас в комнату, сама прилегла

на кровать, у неё были больные ноги, предложила нам присесть. Мы сидели на стульях, мама ближе к столу, я чуть сбоку, прямо напротив её кровати, они о чём-то беседовали, а бабулечка моя двоюродная всё глядела и глядела на меня. Потом, прерывая разговор с мамой, она спросила меня: «А у тебя уже есть девушка? А кем ты хочешь стать, о чём ты мечтаешь?» И девушки-то у меня не было, и мыслей у меня было, как у героя Исаака Бабеля: об выпить стопку водки, об дать кому-нибудь по лбу, и больше ни об чём. Про отсутствие девушки я сказал правду, постоянной девушки у меня не было, про мечты соврал, чтоб не огорчать бабуленьку, она вракам моим явно не поверила, но и не стала морализировать. Через полчаса села на кровати и сказала мне: «Ну иди ко мне, расцелую тебя». Я подошёл, нагнулся, баба Роза чмокнула меня, сказала: «Поздравляю тебя, Алька, будь молодцом. – Потом достала из кармана халата приготовленную купюру в пятьдесят рублей и произнесла: – Купи себе, что хочешь сам. – Повернувшись к матери, добавила: – Надя, пусть он купит себе что захочет». По тем временам это были очень приличные деньги, на пятьдесят рублей можно было купить велосипед, костюм или плащ-болонью, но я принял другое решение. По дороге обратно маменька предложила мне отдать ей купюру для сохранности, но я отверг эту идею как непродуктивную. Потом она стала допытываться, на что я собираюсь потратить такие огромные деньжищи, я ответил: «Увидишь». Она вздыхала с трагическим видом, но я не прогибался, денежные дела в семье потихоньку улучшались, все работали, с деньгами становилось более-менее неплохо.

На следующий день я пошёл в часовой магазин и купил часы «Полёт» стоимостью пятьдесят рублей ровно. Как мне кажется, это была первая или одна из первых моделей тонких часов в СССР. Тонюсенькие, в позолоченном корпусе, с секундной стрелкой и антиударным механизмом, с двадцатью тремя рубиновыми камнями, с запасом хода в полтора суток, с лаконичным дизайном, это были не часы – мечта. На работу я их не надевал, боялся повредить, но вечером – всегда. Часы оказались точного хода и удивительно живучие, в какие только передряги они не попадали со своим непутёвым владельцем, всё им было нипочём, не ломались ни разу и только в драках бывало вылетало стекло, но оно было пластмассовое, я его находил, аккуратненько вставлял и они исправно служили дальше. Подарок мой вызвал обиду и жгучую зависть у моей сестры, ей подарок от бабы Розы на шестнадцать лет если и перепал, то был многократно скромнее, а может, его и не было, и она заявила, что часы, которые я так нагло приобрёл себе, мы должны носить по очереди, но я отбил эту самонадеянную провокацию.

После Нового года я зашёл в паспортный отдел пятьдесят восьмого отделения милиции, сдал фотографию на и через неделю получил паспорт. А мой рабочий день увеличился до семи часов. То, что поначалу казалось просто каким-то каждодневным четырёхчасовым приключением, превратилось в практически полноценный рабочий день, который, после небольшого перерыва, продолжался ещё четырёхчасовым обучением в школе. В начале марта 1965 года пришло время сдавать экзамен на получение первого разряда, сам экзамен был скорее простой формальностью, так как квалификационные требования по присвоению первого разряда были невелики, да и экзаменаторы наши толком не представляли, что с нас спрашивать. Не помню, кто посоветовал мне прочитать пару книг по слесарному делу, я не поленился, нашёл их в заводской библиотеке и прочитал. Очевидно, вследствие того, что глава нашей экзаменационной комиссии, начальник механосборочного участка Анатолий Иванович, чтобы понимать, что с нас спрашивать, просмотрел их тоже, на все его вопросы ответы я знал и пробарабанил их на ура. Впрочем, разряды присвоили всем, кого направили на сдачу, включая тех, кто не ответил ни на один вопрос.

Зарплата моя стала составлять шестьдесят рублей, то есть увеличилась в три раза с момента моего прихода на завод, и я потребовал у матери увеличения размера моих карманных денег вдвое, с пятидесяти копеек в неделю до рубля, и, после небольшой дискуссии, добился своего.

Весной шестьдесят пятого впервые в СССР вспомнили о ветеранах войны, была отчеканена первая юбилейная медаль «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», практически весь завод наш собрали в актовом зале и вручали медали ветеранам в торжественной обстановке. К моему удивлению, ветеранов было немного, человек двадцать на весь завод, мама моя оказалась единственной женщиной-ветераном, видимо, по этой причине ей вручали награду последней. Аплодировали всем награждаемым, захлопали и ей, когда она шла по проходу, стройная, маленькая сорокаоднолетняя женщина, с копной волос, выбеленных ранней сединой, наполненная светом праздника Победы, её победы, в войне, в жизни, Она всё смогла, у неё всё получилось. Сияя улыбкой, летела по проходу, лёгкая, как тень птичьего пёрышка, тонюсенькая, красивая, и зал хлопал всё громче. Когда она была уже где-то в середине зала, мужики стали подниматься и аплодировали стоя, я стоял, хлопал в ладони вместе со всеми, наполненный гордостью и внезапно нахлынувшим чувством бесконечной любви и благодарности, схватившими меня за горло.

Наступило лето, я закончил девятый класс, и у меня появилось свободное время по вечерам. Мы по-прежнему были дружны с Лёсиком, но зимой я был занят, летом он поначалу укатил отдыхать, встретиться потусить всё не удавалось. Но, как говорится, свято место пусто не бывает, я стал корешиться с Витькой Медведевым.

Мы с ним были во многом схожи, оба весёлые, озорные, безбашенные, готовые на любую заварушку, оба пытались освоить игру на гитаре. Отец Витьки работал милиционером в нашем районном отделении милиции, мать – продавщицей в гастрономе, был брат, моложе его года на три-четыре. Витька-то меня на годок постарше, невысокого роста, поджарый, плечистый. По вечерам мы небольшой компанией собирались на задворках сквера, идущего вдоль Калибровской улицы, на месте с кодовым названием «Скамья разврата». И действительно, в том месте была парковая скамья, мы её вшестером утащили из сквера и поставили в укромном уголке недалеко от Витькиного дома. Там и собиралась, когда позволяла погода, наша компания, семь-восемь парней и девчонок из окрестных домов. Играли, как умели, на гитаре, пели песни, понемногу выпивали, покуривали, целовались, тискались, устойчивых пар не создалось, так, просто время проводили.

На работе мне предоставили отпуск, один календарный месяц, как несовершеннолетнему. Проездом на юг гостивший у нас с сыном мой дядя, муж сестры мамы, предложил мне поехать с ними. Они должны были улетать на следующий день, и дядя предложил, чтобы я приехал к ним, в Евпаторию. Там отдыхал его друг, в комнате, которую они снимали с дочерью моего возраста, стояла ещё пара пустующих коек, где они и планировали разместиться. Относительно меня дядя сказал: «Придумаем что-нибудь, на улице не останется». В финансовом отношении отдых на юге явно был дороже, чем проболтаться в Москве или на даче, но мама не задумываясь согласилась, выдала дяде сто десять рублей и спросила: «Хватит?» Дядя ответил: «Не хватит, добавлю». Летом достать билеты на южное направление было делом нерешаемым, тем более если у тебя не было знакомого кассира, а его не было, но была у мамы знакомая врачиха в девяносто восьмой поликлинике, у которой такая кассирша была. Мама позвонила врачихе, та кассирше, я метнулся на Курский вокзал и через пару дней уже трясся на верхней полке плацкартного вагона пассажирского поезда «Москва – Евпатория». В дорогу мама пыталась мне сунуть каких-то харчей, но я отказался их брать категорически, как-то не представлял, как я буду сидеть в одиночку у окошка и хомячить потихоньку, было какое-то ощущение неловкости. Сказал небрежно: «Не буду заморачиваться, перекушу в вагоне-ресторане». Крутняк. Соседями по купе плацкартного вагона оказалась семья, муж с женой и пацанёнок лет пяти, северяне, ехавшие на юг проездом через Москву, люди добродушные и деликатные. Они долго не решались попросить меня поменять мою нижнюю полку на их верхнюю, но, когда

предложили я поменялся с удовольствием, детишки всегда любят забираться куда-нибудь повыше. После обмена они почувствовали себя чем-то мне обязанными и всю дорогу пытались меня подкормить, ехали мы полтора суток, и есть они садились каждые три часа, но я отказывался. Во время очередного их перекуса я слез с полки и, отбиваясь от предложений закусить чем бог послал, заявил: «Пойду в вагон-ресторан, чего-то горяченького хочется». Северянин сразу заявил, что уж у него-то горяченького, в том числе и горячительного, найдётся и мы с ним можем о-го-го как, но был обломан, задвинут к окну и зафиксирован супругой, которая зашипела ему в ухо: «Ты что, дебил? Не видишь, парень совсем молодой?» В ресторане я съел борщ, бифштекс с яйцом, запив каким-то соком, заплатил два рубля и проследовал в свою плацкарту, упиваясь своей взрослостью и самостоятельностью. Всё остальное время я продремал или просто пролежал на своей полке. На вокзале меня встречали дядька с брательником, продребезжав полчаса в трамвайчике, мы прибыли к месту дислокации. По дороге дядя сообщил, что, осмотрев по приезду на место комнату, он понял, что ещё койку впихнуть не удастся, и хозяйка предложила несколько вариантов, из которых самым удобоваримым ему показался вариант с установкой койки прямо во дворе. Если мне не понравится, то он сам с дорогой душой там поспит до отъезда приятеля с дочкой. Повозившись минут сорок, хозяйка соорудила под яблоней из четырёх деревянных тарных ящиков, рамы с панцирной сеткой, ватного матраса и рулона марли роскошное ложе с балдахином. Балдахин хозяйка привязала к веткам яблони, с трёх сторон закрепила по низу к раме, со стороны входа, марля висела свободно, с большим запахом. Я решил попробовать и не прогадал. В первую ночь долго не мог уснуть, я всегда плохо сплю на новом месте, к тому же не давал спать вой мириада взбесившихся комаров, чувствовавших пятьдесят килограммов молодой плоти, но во все следующие дни спал как убитый. Свежий морской воздух, пение цикад, что может быть лучше? Один раз я попал под ливень, но как-то быстро сориентировался, схватил простыню, матрас с подушкой и одеяло и сквозанул в комнату, где уже дрыхли мёртвым сном четверо. Расстелил матрас на полу и заснул ничтоже сумняшеся. Утром моё наличие в комнате добавило веселья проживающим, а вечером я опять переместился под яблоню, и всё продолжилось, как заведено.

Обычный распорядок дня у нас был примерно таков: часов в семь утра дядя Саша будил меня, умывшись, мы брали два тканевых покрывала и шли на пляж занимать места. Днём пляж был настолько плотно забит отдыхающими, что расположиться к морю ближе чем за тридцать метров было невозможно, и чтобы искупаться, надо было протискиваться между бесчисленным количеством лежащих зачастую вплотную подстилок или самодельных мини-палаточек, которые сооружались из палок и простыней. Процедура «бронирования» места была проста как башмак, в метрах пяти-десяти от моря мы расстилали подстилки, клали на углы камушки, желательно помассивнее, чтобы не унесло ветром. Неплохо было положить на одну половину газетку, а на другую какой-нибудь предмет одежды, например, старую панамку, и всё это прижать камушками. Важно было размещаться недалеко от каких-то приметных точек: двухъярусного солярия, вышки спасателей, иначе потом найти застолблённое место было маловероятно. В это время на пляже, как правило, уже занято процентов двадцать площадей. Заняв место, мы шли купить чего-нибудь для завтрака, как правило, это было молоко, колбаса и хлеб. Изредка, если не было молока, брали что-то кисломолочное, и всё нас чудесно устраивало, все мы были весьма непритязательны. Когда к часам десяти-одиннадцати мы приходили загорать и купаться, подстилки наши всегда находились там, где мы их оставили, только один раз одну из наших подстилок сдвинули с места, лежала как скомканная тряпка, пришлось втроём ютиться на одной. Уже в конце нашего отдыха дядя Саша решил, что для экономии времени нам надо разделиться, я пошёл занимать место на пляже, а он в магазин за харчами, всё получилось быстрее в два раза, но занятое мной место искали все вместе пару часов, не найдя, дядя с брательником махнули рукой и пошли купаться, а я всё искал и наткнулся случайно на наши подстилки, причём в совсем другом месте от того, где я предполагал. Лоханулся, не зафиксировал в памяти какую-либо приметную точку рядом, чтобы потом быстро найти.

На море я был впервые, пляжи в Евпатории песчаные, вход долгий, тьма народа, и большого впечатления поначалу оно на меня не произвело. Стоя на берегу у кромки воды, видишь толпу народа и в промежутках между телами, головами, руками, ногами мутную зеленовато-белёсую воду. Я вошёл в воду и шёл, по ощущениям, минут десять, пока не дошёл до достаточной глубины, потом поплыл, вода морская плотней пресной, прогребать её чуть тяжелее, но понимание этого приходит не сразу, зато повышенная плавучесть ощущается тут же, как ты растягиваешься в воде. Я доплыл до буйка, вода была уже абсолютно прозрачна до самого дна, в душе было ощущение полного счастья, и я решил отплыть чуть подальше, плыл себе потихонечку, плыл, не знаю, может быть, минут через пятнадцать или больше услышал в воде звук мотора, справа от меня появился борт лодки спасателей характерной синей расцветки. Я принял вертикальное положение в воде, взглянув в направлении берега, он был едва различим, понял, что приплыли они по мою душу – отплыл я довольно далеко и развернулся лицом к лодке, она по инерции двигалась чуть вперёд и немного боком на меня, в ней находилось трое спасателей. Один из них, сидящий на центральной банке, лет тридцати, загорелый до черноты, в тельняшке с длинными рукавами, молча глядел на меня, поигрывая толстым канатом, на конце которого был завязан здоровенный узел. Когда лодка была в полуметре от меня, я взялся рукой за толстую верёвку, которая полукольцами была закреплена по её периметру. Спасатель, посмотрев на мою бледную физиономию, спросил: «Давно у нас отдыхаете, молодой человек?» Я бодро отрапортовал: «Первый день». – «А буй видели, когда проплывали?» – «Видел, но я же чуть-чуть заплыл, задумался». – «Задумались, а на пляже объявления на щитах читали, что за буйки заплывать нельзя?» – «Не успел, хотелось сразу в море окунуться, я первый раз на море». – «Ну залезай в лодку, поедешь с нами, составим протокол, будут мать с отцом штраф платить». Перспектива оплаты штрафа меня встревожила, я понял, что дядя мой будет не рад такому подарку от племянничка, и голос мой предательски дрогнул, когда я отвечал спасателю: «Нет у меня ни матери, ни отца, я с дядей живу». Тут я не врал, отца-то, по сути, не было, где-то в Кемерово с шестой женой зависал, мать в Москве, а я в Евпатории, с дядей. Спасатель внимательно поглядел мне в глаза и сказал: «Что ж с тобой делать-то? Оставлять тебя здесь нельзя, инструкция. А потом вдруг в самом деле потонешь?» Я предложил: «А вы меня до буйка дотащите, а там я сам». Он посмотрел на меня, повернулся к своим коллегам, они перемолвились друг с другом, потом сказал мне: «Держись покрепче». Лодка развернулась и плавно направилась к берегу, тут он наклонился поближе ко мне и спросил: «А ты знаешь, что мы первым делом делаем, когда спасаем утопающего?» – «Нет». – Да и откуда мне было это знать. – «Бьём по башке вот этим концом, – и он показал мне тот здоровенный узел на канате, которым он поигрывал, подплывая. – Тонущие ведь паникуют, если приходится за ними в воду прыгать, хватают руками, мешают работать. А так дашь ему по башке и работай в своё удовольствие. Ты имей в виду, ещё раз заплывёшь, я тебя спасать буду по-серьёзному. А откуда я знаю, может, ты тонешь? Дадим по башке, вытащим, тебе понравится». Возле буйка я от них отцепился и поплыл к берегу. За буйки я больше не заплывал, начнут спасать, в самом деле, мороки не оберёшься.

На нашем месте я застал только испуганного Вовку. Я спросил: «А где дядя Саша?» – «Он бегает, тебя ищет». Я удивился: «Зачем?» – «Он думает, что ты утонул». Я понял: трындец, не миновать люлей. Так и произошло. Появившийся дядя Саша был подавлен, растерян и испуган, увидев меня, не обрадовался, а скорее удивился, но потом… Сначала он кричал на меня, ругал, грозил отправить домой, позвонить матери и прочее. Потом успокоился и стал объяснять, что так поступать нельзя, что я пропал на полтора часа; Вовка сказал ему, что я пошёл купаться, он думал, что я где-то у бережка плещусь, а я пропал неизвестно куда, а перед матерью моей он в ответе, и как ему жить, если со мной что-нибудь случится. Он был прав, что тут скажешь? Потихоньку всё рассосалось, мужик он был нормальный, отходчивый. После этого он пару раз ходил плавать со мной и, убедившись, что я плаваю не хуже, а может, и получше него, успокоился и иногда поручал мне приглядеть за Вовкой, когда тот отправлялся поплавать. Хотя Вовка, пожалуй, плавал получше нас обоих, он занимался плаванием в секции.