Алленберг

Радова Ирина

– Может быть, оставите свой номер телефона на всякий случай? – смутился он.

Мы обменялись номерами и попрощались у моей машины, припаркованной в стороне от старого больничного комплекса.

Внутри меня бил фонтан образов, которые мне не терпелось воплотить в жизнь с помощью любимой раритетной зеркалочки. В своём воображении я уже видела, куда будет лучше встать старику, в каком направлении ему повернуть голову. Можно будет сделать пару снимков у водонапорной башни и внутри здания. Я представляла, как старик медленно идёт по старому больничному коридору. А ещё эта злость в его глазах – такая естественная, живая. Фото будут невероятными!

Моя голова, переполненная образами, просто

горела. Я желала только одного – среды.

Глава 2

– Добрый день! – дружелюбно сказал старик, встретив меня у ворот Алленберга.

– Добрый! – ответила я ему улыбкой.

– Вы уж простите меня за нашу прошлую встречу. – Он распахнул передо мной железные ворота, предлагая войти. – Я уже так давно не слышал: Велау, Кёнигсберг. Разозлился, и сам не пойму почему. Старый стал, капризный как ребёнок.

– Это вы меня простите, что потревожила вас.

Он засмеялся и махнул в мою сторону рукой.

– Вам уж точно извиняться не нужно. Думаю, я тогда здорово напугал вас. Место это для многих таинственное и даже мистическое, а тут я появился, злой как чёрт.

Сказать, что я была удивлена, – это ничего не сказать. От злобного старца, которого я встретила здесь несколько дней назад, не осталось и следа. Сейчас передо мной стоял милый, приветливый дедушка. Он всё время робко мне улыбался, поправляя от волнения козырёк своей тёмно-синей кепки.

Мы прошлись с ним вокруг зданий больничного комплекса, и старик рассказал мне всё о каждом сооружении, вплоть до кладовых.

– Видите ли, Алленберг был одним из самых старых лечебно-профилактических учреждений для душевнобольных в Восточной Пруссии. Желая изолировать пациентов в сельской идиллии, больничный комплекс построили на берегу реки Алле (сейчас уже Лава) в невероятно живописном месте. Здания учреждения расположили в форме прямоугольного корпуса, в четырёх углах которого размещались палаты. На юго-западной стороне – для женщин, а на северо-восточной – для мужчин. Имелись также отдельные здания с одиночными палатами для буйных. С обеих сторон лечебная секция была разделена на три части: спокойные пациенты «из образованных классов», спокойные «из необразованных классов» и возбуждённые пациенты. Также была отдельная палата для смертельно больных и эпилептиков. Двухэтажные здания для пациентов выстроили так, чтобы палаты располагались снаружи и больные могли любоваться приятным видом на окрестности, в то время как коридоры были ориентированы на двор. В зданиях имелись спальни на четыре, восемь и двенадцать коек. В углах зданий располагались комнаты отдыха, бильярдные и музыкальные салоны. На первом этаже находились комнаты для медицинского персонала. Все помещения освещались газом, поставляемым местным газовым заводом, а отапливались с помощью труб, подающих тёплый воздух. Здесь были музыкальные и театральные секции, совместно отмечались праздники 1 . – Старик ненадолго замолчал и, остановившись, задумчиво окинул взором больничный комплекс.

1

Здесь и далее – описание больничного комплекса Алленберг из статьи Дарьи Бренчевской-Кулеша «Провинциальные лечебно-профилактические учреждения психически больных в Восточной Пруссии как забытое культурное наследие: на примере приюта в Алленберге (ныне Знаменск, Российская Федерация)» (перевод Руслана Мирзоева)

– Алленберг был удивительной клиникой, – продолжил он, – кстати, она одна из немногих, где активно практиковалась трудотерапия. Здесь находились столярные, кожевенные, слесарные, сапожные и гидравлические мастерские, пекарня и прачечная, а ещё

своя ферма, конюшня, огороды, сады. Пациенты исцелялись трудом и сами себя кормили.

– Ничего себе, это же целый город в городе, – удивилась я.

– Да, так оно и было. Поскольку пациентам рекомендовалось проводить больше времени на свежем воздухе, были созданы отдельные сады для каждой палаты. Они располагались за пределами территории, рядом с каждым зданием, и были окружены оградой.

– Просто санаторий какой-то, – улыбнувшись, сказала я.

– Относительно других клиник для душевнобольных так и было. Алленберг – необычная больница.

– Откуда вы всё это знаете? Я столько перечитала про это место, но не нашла ничего подобного.

– Я просто видел это своими собственными глазами.

– Как? – выкатив глаза, спросила я. – Вы были здесь в качестве пациента?

Я была так удивлена словами старика, что до конца не понимала нелепости своего вопроса. На тот момент, с приходом к власти нацистов, русский парень вряд ли мог находиться в Восточной Пруссии, ну если только в качестве узника концлагеря.

– Нет, конечно, я был не в качестве пациента, а в качестве доктора.

– Ничего не понимаю, так вы жили здесь, что ли, вы немец?

– А какое это имеет значение? – вдруг рассердился старик, видимо, уже пожалевший, что так много мне рассказал.

– Совсем никакого, я просто хочу понять вас, – робко произнесла я, боясь снова раззадорить его.

– Русский, немец – разница теперь какая? Главное, что не нацист и никогда им не был. И она тоже… Её отец – тот был нацистом, а она их ненавидела, – тараторил старик, всё больше и больше сердясь.

Он покраснел, а лоб его покрылся испариной, в глазах снова засверкали огоньки злобы, и мне стало не по себе от этого резкого перепада настроения.

– Пожалуйста, успокойтесь, – взмолилась я. – Давайте я сбегаю к Андрею и принесу вам воды.

– Нет, мне уже лучше. – Он присел на скамью.

Мы оба молчали. У меня в голове один за другим всплывали вопросы, которые мне очень хотелось задать старику. Снедаемая любопытством, я повернулась к нему и уже открыла рот, готовясь вывалить на него свои «почему?», как тут же осеклась. Я увидела в глазах старика застывшие слёзы и такую тоску, что сердце у меня сжалось. Таких глаз мне не доводилось видеть раньше, такого сосредоточения нестерпимой человеческой муки в одном только взгляде.

Старик смотрел куда-то прямо перед собой, в пустоту. Что он видел там, оставалось только догадываться. Возможно, видел себя молодым и крепким, а может быть, ту, которая «не была нацисткой».

Я не могла знать его мыслей, но именно в этот момент поняла, как сильно могут ранить другого человека наши слова, наши лишние расспросы. Как часто мы своей неделикатностью обижаем и причиняем боль другому. Буквально до дрожи в теле, до сжатия в груди я ощутила свою вину перед стариком.

Мне так хотелось отвлечь его от этих мыслей, развеселить. Недолго думая, я выпалила первое, что пришло мне в голову:

– Вы любите оперу? В субботу в музыкальном театре покажут «Евгения Онегина», может, сходим с вами?

Старик молча повернулся. Он вышел из своего грустного забытья, но, кажется, теперь впал в оцепенение от моего предложения.

– Ну а почему бы и нет? – не унималась я. – Вы там были хоть раз?

– Вы что, меня на свидание зовёте? – сказал он и улыбнулся. – Деточка, я уже слишком стар для этого.

– Да, я зову вас на свидание. Надо же мне как-то отблагодарить вас за такую интересную экскурсию по Алленбергу. А то, что стар, так это неправда. Вы сюда каждый день прибегаете, неужели полтора часа красивой музыки не сможете послушать? Вашу транспортировку беру на себя. Доставлю вас как ценный груз.