Almost blue
Шрифт:
– При жизни отца все было по-другому.
«Да-а. О-одиночества точка».
Рон Картер.
Вне ритма вдруг прорезывается мелодия контрабаса. Обычно она красивая, лиловая, почти голубая, но сегодня, рядом с синтетическим голосом, становится зеленой. Я уже собираюсь перевести сканер на что-нибудь другое, но моя рука замирает над кнопками. Один из двоих спрашивает: «У тебя-я е-есть микррофо-он для рра-азговорра в э-эфире вопрросительный знак», а второй отвечает: «Да-а».
Я оставляю сканер в прежнем режиме, только убираю громкость; теперь голоса
– Привет. Ты слышишь меня?
Девушка. Молодая. С напором произнесла «р» в «привете», но снизила тон на «ы» в «слышишь». Расстроенная.
– Ты слы-ышишь? – с нетерпением.
– Плохо… погоди-ка, попробую наладить… а? Теперь хорошо?
Парень. Молодой. Но что-то не так с его голосом. Не нравится мне этот голос.
Она улыбается. Я это чувствую по тому, как слова круглятся и как бы целиком проскальзывают между растянутых губ. Тон высокий, гласные с придыханием, тугие, красные. Она иронизирует. Шутит. У нее от души отлегло.
– Ты что, не знаешь, как включить микрофон? Может, этот компьютер не твой, ты его украл? Шучу… знаю, что Скорпионы легко обижаются.
– Только не я. Я спокойный. Я похож на Скорпиона только в одном.
– В чем?
– Угадай.
Мне этот голос не нравится. Это зеленый голос. Он проскальзывает к контрабасу, который тихо, не в такт, ноет на заднем плане и морщит мелодию, словно вздрагивает туго натянутая кожа. Этот голос зеленый потому, что он не имеет цвета. Цвет голосу придает дыхание. Все зависит от того, под каким давлением выходит воздух. Если давление низкое, голос смиренный, грустный, тревожный, умоляющий. Если высокое – голос искренний, ироничный или добродушный. Если среднее – безразличный или деловой. Если воздух выходит с силой, под напором, тогда голос угрожающий, вульгарный или склочный. Если давление то поднимается, то опускается и потоки воздуха закругляются по краям, тогда он ласковый, лукавый или чувственный. А этот голос – никакой. Он обладает чуть большей выдержкой, чуть большей полнотой, насыщенностью, чем компьютерный, но и только. Это зеленый голос, голос, который притворяется.
– Послушай, Скорпион… ты, часом, не секс имеешь в виду? Ты ведь, надеюсь, не из тех типов, которые выходят в чат, чтобы клеиться…
– Да нет… как тебе такое пришло в голову? – Низкое, очень низкое давление. Слишком. Оскорбленный. Униженный. Разбитый. Все слишком. – Я имел в виду совсем не то. Я хотел сказать, что живу особняком, как скорпион под своим камнем, и вечно готов к обороне против всех и вся. Выпускаю жало, чтобы меня не раздавили. Но иногда бывает так одиноко. Сейчас, например.
– Прости меня, Скорпион… я не хотела. Я так тебя понимаю. Мне тоже бывает одиноко.
Все, влипла. Голос смягчился. Давление на гласные понизилось, еще немного, и появится придыхание. Я заранее знаю, что будет дальше: сколько тебе лет, какую музыку ты слушаешь, какие у тебя интересы, где мы можем увидеться…
– Какую музыку ты слушаешь, Скорпион?
– В смысле… сейчас?
– А что, у тебя сейчас играет музыка? Мне
– Я через наушники… но это разговаривать не мешает.
Мне уже невмоготу слушать этот зеленый голос. Есть в нем что-то такое, от чего пробирает дрожь. Будто бы в нем, на втором плане, звучит что-то еще, какой-то лепет, заполняющий паузы в разговоре. Похоже на молитву, но это не молитва. Шелест. Шелест, шорох, звяканье.
Динь-дон, динь-дон…
– Какие у тебя интересы, Скорпион? Я занимаюсь танцем Буто, изучаю оригами, фэншуй…
– Я… сам не знаю. Ты веришь в перевоплощение?
Что-то скребется под оболочкой этого голоса, похожего на синтетический, – скребется, извивается, скручивается. Что-то раздувается и опадает со свистом. И шелестит, и чуть слышно звякает.
Динь-дон, динь-дон…
Мне страшно.
– Послушай, Рита… может, нам повидаться?
Тыкаю пальцем в кнопку настройки. Синее шипение сканера в черной тишине. Только теперь я отдаю себе отчет, что голоса матери давно не слышно. «Бар-Флай» закончила трансляцию, и по радио не передают ничего по моему вкусу. Во мне еще живет воспоминание о том голосе, и я вздрагиваю, как в детстве, когда язык касался металлических скобок на зубах. Чтобы избавиться от шершавого, зеленого, холодного ощущения, включаю проигрыватель, делаю погромче.
«Almost Blue».
В этот самый момент, как раз во время густой, тягучей дрожи контрабаса, за миг до того, как запеть Чету Бейкеру, сканер находит нужную волну, и я слышу ее голос.
Голубой голос.
– Алло, Витторио? Это я, Грация… Нет, нет, все хорошо… я хотела только… да нет, успокойся, комиссар не мешает… Да, я с него глаз не спускаю, да…
Собеседника не слышно. Вместо него – пустая тишина, черные паузы. Он говорит по сотовому, эта линия перехвату не поддается. Может быть, по домашнему телефону, но у тех тишина другая, розоватая.
– Нет, в самом деле у меня все хорошо… мне дали двух оперативников, обещали сообщить, если… конечно, я работаю… оставь в покое мои дела, Витторио, они тебя не касаются…
Он что, не понимает, что девушка плачет? Не слышит влажного трепета под звуками голоса? Она задерживает в горле слова, чтобы те не скользили, – так осторожно ступает нога по мокрой поверхности. Потом выдыхает их из губ, как Чет Бейкер. Разумеется, с закрытыми глазами.
– Витторио? Можешь немного подождать на линии? Пришел агент, делает мне знаки…
Она закрыла микрофон рукой, я это слышу по приглушенному хрусту. Нагибаюсь к коробке сканера, чтобы быть ближе, когда голос вернется.
Мне нравится ее голос. Это мягкий голос. Молодой. Немного печальный. Вроде бы южный выговор. Низковатый. Теплый. Круглый, насыщенный. Лиловый с красноватым оттенком.
Самый голубой голос из всех, какие я до сих пор слышал.
Но он возвращается совсем другим. Слез нет и в помине. Голос четкий, стремительный и такой жесткий, что я с трудом его узнаю.