Аляска, сэр!
Шрифт:
Когда нос шлюпки уткнулся в прибрежный песок, Павел Кузьмич и Алексей Михайлович вышли на берег и двинулись навстречу вождю. По мере приближения друг к другу Воронцов успел рассмотреть бронзово-морщинистое лицо Томагучи, длинные черные волосы, орлиный нос, близко посаженные глаза… Вождь был облачен в типичный костюм индейца: меховую куртку с пестрыми узорами и узкие кожаные штаны с разрезами понизу. Сей оригинальный и по-своему красивый наряд дополняли искусно расшитые мокасины. Густые черные волосы, покрывавшие гордо посаженную голову и спускавшиеся на спину, были стянуты на лбу золотым ободом с пучком орлиных перьев, что служило отличительным признаком высокого
Приблизившись, Томагучи по-европейски – за руку, как со старым знакомым, – поздоровался с Павлом Кузьмичом, а затем с интересом воззрился на его спутника. Воронцов сделал шаг вперед и представился:
– Алексей.
Вождь, судя по всему, попытался мысленно повторить столь труднопроизносимое для индейца имя, но у него, похоже, ничего не вышло, ибо он слегка смутился.
– Можно называть меня просто Алеша, – понимающе улыбнувшись, сказал ему граф по-тлинкитски.
– Алеша, Алеша! – радостно закивал вождь, и перьевая корона шумно заколыхалась в такт движениям его головы. – Очень хорошее имя. Что, тоже знаешь наш язык? – На слове «тоже» он повел подбородком в сторону Павла Кузьмича.
– Немного, – скромно ответил Воронцов, уже зная от учителя, что обращение на «вы» в индейском языке отсутствует.
– Томагучи, – вмешался в их диалог Павел Кузьмич, – господин Баранов просит тебя разрешить Алеше пожить некоторое время в твоем селении.
При упоминании имени главного правителя здешних краев во взгляде вождя промелькнуло нечто вроде подобострастия. Просто Томагучи вспомнил, как во время совместного с русскими воинами подавления бунта индейцев, спаливших Архангельскую крепость, Баранов прилюдно приказал повесить прямо на пепелище четырех своих «соплеменников», которые примкнули к бунтовщикам. Столь справедливое и одновременно жестокое решение русского вождя произвело тогда неизгладимое впечатление не только на него, Томагучи, но и на всех вождей союзнических племен: уж если русский правитель настолько беспощаден к соотечественникам, то какую же кару уготовит он потом бунтарям-индейцам, коим пока удалось сбежать?!
– Главный вождь русских – очень мудрый и уважаемый индейцами нашего побережья человек, – почтительно произнес Томагучи. После чего приветливо улыбнулся Алексею Михайловичу: – Конечно, конечно, Алеша, живи у нас, сколько захочешь. Будешь для меня и моего племени дорогим гостем. – Затем, полуобернувшись, гортанно кликнул кого-то, и от его свиты тотчас отделился один из вооруженных воинов – тоже с короной из перьев, но более коротких и менее густых. На вид он был значительно моложе Алексея Михайловича. – Это Чучанга, – представил вождь воина Воронцову. – Отныне он всегда и всюду будет сопровождать тебя, Алеша, и выполнять все твои просьбы. – Бронзовая кожа лица молодого индейца даже слегка порозовела от столь ответственного поручения вождя. – А для начала, – приказал ему Томагучи, – сооруди для нашего гостя отдельный вигвам. Для этого можешь воспользоваться бизоньими шкурами из моих запасов…
«Интересно, – удивился Воронцов, – откуда бы здесь взяться бизонам? Ведь я читал, помнится, что эти могучие животные обитали некогда лишь в бескрайних прериях за Скалистыми горами… Ну да ничего, – успокоил он себя, – со временем обязательно разберусь, каким образом шкуры бизонов попали сюда, на побережье Тихого океана».
Жилища индейцев, вигвамы, располагались на довольно большой поляне совершенно, как показалось Алексею Михайловичу, хаотично, однако входами все они были обращены к океану. За разъяснением заинтересовавшего его наблюдения граф обратился к Чучанге.
– Ничего удивительного, – пожал тот плечами. – Просто зимой с
«Как же я сам-то не догадался? – досадливо хлопнул себя по лбу Воронцов. – Ведь зимой вода в океане и впрямь гораздо теплее промерзшей земли! Воздух над водой менее плотный, чем над сушей, вот тяжелый холодный воздух и стремится с гор к океану».
Затем он обратил внимание на примерно дюжину вигвамов в центре селения, стоявших несколько особняком от остальных.
– Это вигвамы вождя и его родственников, – пояснил Чучанга. – А вот этот, – он указал на расположенный неподалеку от жилища вождя вигвам, покрытый, в отличие от других, светло-коричневыми шкурами, – мой.
– Значит, ты родственник Томагучи? – уточнил Алексей Михайлович, ибо уже догадался об этом по короне из перьев на голове помощника.
– Да, я сын его сестры, – просто, без малейшего намека на кичливость столь высоким родством ответил Чучанга.
Он по-хозяйски, не спеша, обошел свободное пространство возле вигвама вождя и, выбрав наиболее подходящее место для будущего жилища гостя, вбил в землю колышек. Группа индейцев тотчас начала переносить сюда из шлюпки тюки и свертки с вещами Алексея Михайловича. Сгрудившиеся поблизости индейцы обоего пола с интересом рассматривали их. А когда поверх груды вещей один из индейцев осторожно, можно сказать, с благоговением положил ружье, глаза воинов вспыхнули неподдельным восторгом. И не мудрено: вороненая сталь ствола, ложе и приклад, искусно выполненные лучшими оружейниками Европы из красного дерева и украшенные изображениями из черненого серебра на охотничью тематику, вызывали зависть даже у привередливых петербургских аристократов, привыкших и не к такой роскоши.
Это ружье отец подарил Алексею в день его совершеннолетия. И сейчас оно неожиданно вызвало у графа печальные воспоминания.
…То давнее лето Алексей, по обыкновению, проводил в обширном родовом имении в Тверской губернии. И в один из дней, оказавшись вместе с сыном дворового конюха Яшкой, неотступно сопровождавшим юного барина, на берегу пруда, оба увидели, как в воду плюхнулась пара диких уток. Разумеется, у Алексея тотчас взыграл охотничий азарт, и Яшка по его команде быстро притащил из усадьбы подаренное накануне отцом охотничье ружье вместе с огневыми припасами. Зарядив оружие дробью, молодые люди стали высматривать дичь.
– Вон, вона они! – жарко зашептал Яшка на ухо своему кумиру, тыча пальцем в сторону чуть колыхавшихся у берега камышей.
Алексей, не раздумывая, привстал и выстрелил в указанное приятелем место. Не успел пороховой дым рассеяться, как Яшка уже рванул вперед, чтобы в случае чего добить подранка. Вслед за ним поспешил и Алексей.
– Беда, барин!!! – разрезал вдруг тишину испуганный крик Яшки.
И у подбежавшего на его крик Алексея подкосились ноги: уткнувшись лицом в камыши, на берегу недвижно лежала деревенская девочка лет шести-семи. Из виска ее стекала тоненькая струйка крови…
Часом позже конюх с сыном вскочили на лошадей, к седлам которых были приторочены поводья сменных, и на рысях помчались в Петербург, чтобы сообщить графу о случившемся несчастье. И уже на третий день, намного опередив дворовых (сказалась закалка былого лихого кавалергарда [16] ), в имение прибыл сам Михаил Петрович Воронцов. Соскочив со взмыленного коня, он первым делом порывисто обнял сильно осунувшегося за эти дни Алексея.
– Ничего, сынок, ничего, в жизни всякое бывает… – утешал граф сына как мог.
16
Кавалергард – кавалерист полка гвардейской тяжелой кавалерии в Русской армии.