Алые всадники
Шрифт:
Там пир шел.
Благодарственный молебен с акафистом иже во святых отец наших воину Иоанну откатал Христофор.
Ночной бой вспоминали. Хвастались. Жалели, что не удалось поймать «емназиста». Ушел, сволочь. Но и так славно поддали жару чекистам: десятка два бойцов в островерхих шлемах остались в сугробах Бирючьей балки.
Из своих недосчитывали восьмерых. Среди них – каторжный Римша и кривой Охримчик. Кривого жалели – добрый был мужик. Про Римшу говорили: «Пес с ним, с каторжным, туда и дорога…»
Ящики же с винтовками были приятной
К этой соколовской затее Распопов отнесся с великим сомнением. Трепался начштаб, будто бы в прошлом году кинуто было при отступлении казачьих генералов оружие, спрятано в монастыре. Ну, ладно, кинуто. Всё может быть. Так ведь и времени с той поры сколько прошло, больше года…
По приказу Соколова с неделю назад послали в город подводы. Также и письмецо было дано по адресу Эммануила Канта, двадцать шесть. Оттуда, однако, мужиков переправили на Монастырскую в собственный дом гражданина Положенцева. Под видом родственников из деревни переночевали там, передневали. И на вторую ночь действительно погрузили на монастырском дворе оружие. Да еще и бумагу раздобыл мужикам Положенцев от самого главного из губпродкома как бы охранную грамоту на то, что везли, бережно укутанное веретьем…
И вот прибыли.
– Чего ж вчера-то не сказал?– – спросил довольный, веселый атаман.
– Сюрприз, Иван Павлыч… Сюрприз!
Сиял Соколов. И утро сияло. Но у восьми изб стояли сосновые, свежеоструганные крышки гробов.
Но в восьми дворах выли осиротевшие бабы.
И восемь глинистых бугорков рыжели на деревенском кладбище…
Листовка
И вот в синем небе появился над Комарихой аэроплан. Он летел, жужжа, как молотилка на гумне. Народ высыпал на улицу. С любопытством и некоторой тревогой следили за полетом чудесной железной птицы: не чекисты ли? Вот кинут бомбу – и до побаченья!
Бабы даже голосить перестали. Вглядывались в небесную голубизну – что-то будет?
Что-то будет?
И вдруг из аэроплана посыпались белые, синие, желтые розовые бумажки. Медленно, как бы нехотя летели. Ветерком относило их в сторону – далеко куда-то, за село, за речку, в лес, к Волчьему кордону.
Распопов, Соколов и Валентин вышли из дома, вместе со всеми глядели на непонятную потеху.
– Прокламации! – догадался Анатолий Федорыч.
Сбегали комарихинские ребятишки в степь, набрали разноцветных бумажек.
Одна из них попала к Погостину.
Атаман пировал, кучеру делать было нечего. Слонялся Погостин по усадьбе, все дивился, как жили господа. Глупо жили. Допустим, сараи взять – куда столько? Огромный широкий двор весь окружен каменными сараями. Половину мужики на кирпич разобрали, но и осталось сколько: всех лошадей комарихинских согнать – уместятся. Или теплицы. Подумать, что стекла на них всаживали, что труда, прислуги… Поту этого мужицкого тут – мать пресвятая богородица! А зачем? Да так, баловство.
Ну, ничего. Добаловались.
Остались от теплиц
В листовке говорилось, чтобы кончали мужики бунтовать, шли бы по домам. Потому что обманывают их главари: сулят крестьянский рай, а на деле спят и видят, как бы опять мужику на шею господ посадить… А кто по своей воле уйдет из банды, с того Советская власть ничего не спросит – живи, работай. Но дурить брось.
Спрятал Погостин листовку в карман и пошел, задумался. А что – ведь и верно… Другой месяц, как прибился к распоповцам, нагляделся, слава богу, досыта.
Распопов – кобель бешеный, пропащий мужик.
А за ним кто? Кулачье, мироеды, захребетники.
Он, Погостин, тут пришлый человек, недавний, но кой-чего раскумекал все ж таки. На кого ни кинь из головных распоповцев – субчики! Тот лавочник (мало одной – в двух торговал), этот – арендатель (до трехсот десятин ворочал, снимал у господ), вон у энтого – крупорушка, мельница паровая… Ну, кого, одним словом, ни возьми – все одного бога черти.
И возле атамана – мусор.
Валентин, жеребячья порода, шарамыга, щеголь – ему всё ништо, абы винцо, абы бабы.
Соколов – его благородие. Этот и вовсе барин природный. Белая косточка.
Вот такие, значит, прялки-моталки, товарищ Погостин, бывший батрак и боец Красной Армии, а ныне – бандит.
Всадился ты, парень. По самые уши.
Вылазить надо, стало быть.
Не мешкая. Не мешкая, вылазить!
Идет, шумит пир у атамана. Победу, сучьи дети, обмывают, двенадцать ящиков винтовок. Дай их, винтовки-то эти, в дурацкие руки – ух и народу зазря побить можно! Гибель.
Значит – что же?
– Смываться надо, вот что. Смываться.
С этими мыслями зашел в дом. Там у него под лестницей топчанчик был, бандитское, стало быть, логово. Снял с плеча, положил на колени карабин и поговорил с ним.
– Вот навязался ты на мою шею, – сказал. – И как только от тебя избавиться – ума не приложу… Седьмой годик таскаю.
Тут Панас заглянул. Застыл, хлопал рукавицами, топтался, согреваясь.
– С кем это ты, Степа, говоришь?
– Да вот с этим чертом, – кивнул на карабин.
Глуповатым смехом залился Панас: ат, бисов сын, скажет!
– Ну ж мороз так мороз! – топотал мерзлыми валенками.
– Где ж это ты так застыл?
– Та дэ ж – у караули… Валентин стоять велел возле пулемета.
Из дальних комнат слышался вой граммофона, гармошка. Обрывок песни:
Грыцю, грыцю, молотыты!Грыць нэздужае робыты…Затем выстрел щелкнул, битое стекло зазвенело. Отец Христофор, словно в пустую бочку возгласил: «Благословен бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веко-о-ов!»