Алые всадники
Шрифт:
– Ни-ни! – крохотной ужачиной головенкой замотал Попешко. – Подобного средствия душа не принимает, извиняйте. У меня – вот… чем в храме причащают, кагорчик…
Вынул бутылку, взболтнул. Темно-красным кровяным рубином сверкнуло бутылочное стекло.
– О-го-го! – заржал Валентин. – Где ж это ты, пан?
Шалюта-Попешко поднял рубиновый стаканчик.
– Так я ж, Валентин Христофорыч, ни у бога, ни у черта!
– Ну, будемо! – сказал Валентин. – Давай, Ваня…
Шалюта-Попешко поднял рубиновый стаканчик.
–
Суть дела
Выпили хорошо. В меру.
– Теперь, уважаемый Иван Павлыч, – сказал Попешко, – позвольте изложить суть дела.
– Ну? – не без любопытства поглядел Распопов на бывшего начальника продотряда, на изверга, черта, вовкулака, которого еще так недавно кляла вся округа.
– А суть дела, уважаемый, в следующем…
Говорил, словно волостной писарь казенную бумагу читал: споро, речисто, учено и непонятно. Шибко крутилась колесом Попешкина речь, суть дела была в этом колесе как бы спицы, и разум знал, что – спицы, а взором разглядеть их не было никакой возможности.
– Ну, ты ж, кажу, мастер языком трепать, – одобрительно сказал Распопов, выслушав Попешко. – Зараз теперь, будь ласка, по-нашему, по-природному изложи. Как и что. И так и дале.
Шалюта предлагал союз. Отряд, сколоченный им в соседнем уезде, насчитывал до полутораста сабель. Справные кони. Крепкие мужики. План был такой: объединившись, подаваться к Антипову.
– Ну, ты, брат, прямо в воду дывывся! – воскликнул Распопов. – Мои думки – як ты казав: на Черную Рамень подаватысь. Слаб наш мужик. Там, лесные-то, поотчаянней.
– Верно! – вскочил Валентин. – Вот привезет Соколов денежки, тогда…
– А, Соколов! – оборвал атаман, сердито зыркнул кошачьим глазом. – Твой Соколов, мабуть, уже в Чеке сидит… Человек наш, – пояснил гостю, – начштаба. – Поихав у губернию, тай застряв. Не Чека ли, мол, кажу, застукала…
– Все может быть, – согласился Попешко. – Тем более, как вы, уважаемый, говорите – деньги…
Порешили так: завтра приводит Шалюта свою конницу, дня два ждут возвращения Соколова (деньги! деньги!) и, справив на кордоне Аксинью-полузимницу, – на Черную Рамень.
А там – что бог даст.
Дамская болезнь
В обедах прибыли шалютовцы. Верно, кони справные, мужики – один к одному. Где только таких набрал – зверюги! Впереди – трубач и знаменосец. Флаг из черного сатина, на нем – адамова голова, две косточки крест-накрест. Анархия, значит.
Поставили по квартирам – всё село ахнуло: где девка не своим голосом верещит, где гусак гогочет, где курица заполошно кудахчет…
Кобели, чисто по зверю взбрехались.
Два-три выстрела вспугнули галок с колокольни.
Комарихинские мужики
Распопов с Попешкой ездили на село водворять порядок. Лишь к вечеру затихло в Комарихе.
И тут Анатолий Федорыч припожаловал.
Остолбенел, увидев на воротах усадьбы черный флаг с дурацкой эмблемой.
Обоих атаманов застал в бильярдной, разглядывающими карту Российской империи. Искали, где эта Черная Рамень, прикидывали, как идти, чтоб попрямее добраться до Антипова без особой драки.
Не сказать, чтоб радостной была встреча Соколова с Распоповым. Оборванный, почерневший, сидел Анатолий Федорыч, выкладывал худые вести: комитет арестован, сам еле ушел, золота нема.
Щурил глаз Распопов, слушая Соколова. Шалюта-Попешко сокрушенно, как бы соболезнуя, головенкой качал. Валентин задумчиво подкручивал колечки усов.
Молчали.
– Ну, так и так, – сказал наконец Распопов. – Видно, хлопцы, сам бог повелел к Антипову подаваться немедля… Чего щеришься, ваше благородие? – злобно, раздраженно крикнул, заметив, что Соколов улыбнулся.
А тот, откинувшись на спинку стула, уже не улыбался – хохотал, бабьим каким-то воем заливался пронзительно, с подвизгиванием, с ойканьем.
Побледнел Распопов.
– Ты шо, сволочь?! – сатанея, вскочил рывком. – Надо мной потешаешься, гадюка?!
Выхватил наган.
– Убью… буржуйская гнида!
– Ша! – сказал Валентин. – Не петушись, Иван Павлыч… Истерика у господина штабс-капитана.
– Шо-шо? – вытаращил глаза атаман.
– Истерика. Дамская такая болезнь. Понимаешь? На нервной почве.
– Тьфу! – плюнул Распопов.
Сунув наган в кобуру, удивленно и даже с некоторой опаской разглядывал трясущегося не то в смехе, не то в плаче Соколова.
Валентин пытался влить в рот Анатолия Федорыча глоток самогона. Но зубы клацали о стакан, мутная влага лилась на грудь начштаба. Тело извивалось, раскачивалось взад-вперед.
Наконец глотнул. Поперхнулся. Закашлялся. Вытер грязным рукавом мокрое от слез лицо. Крупно, как-то по-лошадиному вздрагивая, притих. Принял из Валентиновых рук стаканчик, выпил. Вздохнул глубоко, устало. И лишь тогда сказал:
– Нету… Нету, голубчик Иван Павлыч, никакого Антипова. Вот… почитай. Только что утром в Малиевке… на станции… раздобыл.
На зеленое сукно бильярда кинул помятую газету. Сгорбясь, обессиленно, по-стариковски шаркая ногами, пошел к поставцу. Дрожащей рукой, звякая бутылью о край стакана, расплескивая, налил самогонки.
Крупно, четко, через всю первую страницу газеты вылупливались черные роковые слова:
КОНЕЦ ОСИНОГО ГНЕЗДА!
МОЩНЫМ УДАРОМ ВОЙСК КРАСНОЙ АРМИИ
БАНДА АНТИПОВА ЛИКВИДИРОВАНА!