Алымов
Шрифт:
Рукопись книги, унёсшая за время её создания столько жизней и разрушившая столько судеб, лежала сейчас перед ним на откидном столике, готовая к публикации в окончательном варианте. То, что с некоторых пор являлось целью и смыслом всей его жизни, как он был убеждён в течение этих двенадцати трагических лет, подошло, наконец, к своему логическому завершению: через несколько недель его труд, изданный огромным тиражом на нескольких языках, разойдётся по Европе и Америке. Множество людей лучше поймёт суть происходящего в России, а он, наверное, станет одной из мировых литературных знаменитостей.
Но зачем ему теперь известность и прочие сопутствующие успеху атрибуты, когда не с кем всем этим поделиться? После гибели по его вине всей семьи – жены и двоих детей – Иван Иванович
Напоследок, до запуска в печать, Иван Иванович хотел ещё раз прочитать рукопись, но дело никак не шло дальше пролога, начало которого казалось ему банально-высокопарным, продолжение – нудным и многословным, завершение – опять высокопарным. Не нравилось, а исправить он ничего, при всём желании, не мог. Ни одного более подходящего слова никуда вставить не получалось. Любое сокращение ухудшало фактуру. А финал посещения Крутого Яра вызывал удушье. Вот и сейчас всё опять поплыло перед глазами, послышался детский смех, затем – автоматно-пистолетная стрельба, крики, мрак…
Пассажиры салона бизнес-класса авиалайнера «Боинг-747», в котором после принятия неотложной медицинской помощи, потребовавшейся из-за сердечного приступа, дремал этот странный русский господин, пребывали в состоянии нездорового возбуждения. Происходящее некоторым, наиболее суеверным из них, казалось дурной приметой, и они готовы были требовать досрочной посадки, чтобы избавиться от проблемного пассажира, который,
при всём том, надо признать, внушал непреодолимый интерес к себе и притягивал всеобщее внимание окружающих.
Это был крупный холёный, совершенно седой, хотя и вовсе не старый, мужчина в элегантных, с круглыми стёклами, съехавших на самый кончик носа очках в золотой оправе. Дорогой, прекрасно сшитый костюм, золотая булавка с бриллиантом чистейшей воды на изящно-небрежно завязанном шёлковом галстуке, того же высокопробного золота, что и булавка, с точно такими же бриллиантами запонки на строго классических манжетах ослепительной белизны сорочки, и прочие детали его туалета в сочетании с манерами, которых враз не выработаешь, выдавали в нём человека не просто преуспевающего, а по-настоящему богатого. Сильные ухоженные руки время от времени судорожно сжимали подлокотники кресла, затем, слегка подрагивая, бессильно расслаблялись, выдавая тревожность сна их хозяина.
Позабыв, несмотря на поздний час, о собственном отдыхе, особо активные пассажиры усиленно гадали, кем же мог быть этот непонятный русский, такой крепкий с виду, а на деле – заурядный сердечник. Если это крупный банкир или промышленник, то почему без свиты? Нет, явно не из так называемых олигархов, коим везде чудится покушение и охрана для них такая же обязательная принадлежность, как для новых русских рангом ниже – толстая золотая цепь на шее. Да и видимое внутреннее благородное достоинство этого человека исключало его принадлежность к полукриминальной «новорусской» среде.
На современного российского чиновника тоже не очень похож: для этой специфической среды неприемлемо интеллигентен, даже, можно сказать, аристократичен. Тогда кто же всё-таки этот человек на самом деле? Артист, художник, литератор? Но мелким творческим деятелем он никак не выглядит, а все крупнейшие давно известны миру. Лицом ни на кого из них и близко не похож. Учёный? Нет, слишком уж роскошен внешне.
Лет сто-двести назад гадать на эту тему вряд ли пришлось бы – любой безошибочно мог признать в нём русского барина, дворянина, аристократа. А признав, скорее всего подобострастно задал бы вопрос: «Вы какой департамент возглавлять изволите-с?» Сейчас же ясно было
Для него и самого это неожиданное умирание с воскрешением в самолёте было если не шоком, то сильно в диковинку. Никогда в жизни не хворал, ни разу не пожаловался врачам ни на малейшую «болячку», и вот на тебе – сердечный приступ, да сильнейший, который мог поставить окончательную точку… Единственная догадка мелькала на задворках сознания: прощальный банкет-мировая, устроенный в его честь власть предержащими, никак не вписывался в логику событий последних лет. Тем более что именно этими людьми были инициированы публикации в центральной и местной прессе под броскими заголовками «Крысы бегут с корабля, только кто утонет первым?», «Имя ему – предатель» и так далее в честь не кого-нибудь, а именно его – Ивана Ивановича Семёнова, уезжающего сейчас из страны вряд ли только ради встречи с издателем своей роковой книги, а, наверное, навсегда. Уезжающего не в общем бурном потоке обычных для последнего десятилетия добровольцев-эмигрантов – искателей счастья на чужбине, а в гордом одиночестве после скандального публичного заявления по телевидению о том, что Родина для него стала с некоторых пор синонимом злой мачехи, с которой лучше расстаться.
Почему же он пошёл на тот банкет? Ведь от людей, сделавших из него, по определению прессы, «отщепенца, бросающего и предающего Родину горе-депутата, обманувшего надежды доверчиво отдавших за него свои голоса избирателей», можно ожидать всего, в том числе и квалифицированнейшего отравления, давно ставшего их излюбленным методом устранения противников. Как это уже не раз бывало в скандально известном Лесогорске, истинная причина безвременной кончины того или иного деятеля, отведавшего высочайшего гостеприимства, оставалась лишь предметом досужих «кухонных» разговоров-догадок. Официальной же точкой зрения во всех таких случаях объявлялись диагнозы, при которых чаще всего наступает скоропостижный летальный исход. И на самом деле всё внешне происходило именно так, как описывается в медицинской литературе. Только вот умирали как по команде именно те, кто сильнее всех мешал действующей власти, или наиболее реальные конкуренты первых лиц города и области в периоды предвыборных кампаний.
Однако, не слишком ли он мнителен?.. Не преувеличивает ли уровня масштабности своей персоны как общественно значимой фигуры? Сейчас обо всём этом думать не было сил, так же как не было и желания бороться с навалившейся слабостью. И он начал стремительно проваливаться в тёмную и тёплую бездну.
До посадки было несколько часов вынужденного безделья, и сам Бог велел расслабиться. Хорошо бы ещё и сновидения не досаждали, а они у Ивана Ивановича всегда были, что говорится, из жизни – реальные и отражающие текущие события настолько внятно и последовательно, что просыпался он нередко с уже готовым решением по той или иной проблеме. Можно сказать, думал этот человек практически круглосуточно. Погрузившись после пережитого сердечного приступа в сон, мозг его продолжал руководить памятью, а память безжалостно прокручивала, как в цветном, хорошо озвученном фильме то, от чего так хотелось отгородиться, спрятаться, но чего забывать он пока что не имел права.