Алюминиевое солнце
Шрифт:
Кольша носком кеда указал на нижнюю камеру, в глубине которой по отраженным бликам угадывалось зеркало.
Сенька перевернул картуз кокардой на затылок, предубежденно опустился на четвереньки и заглянул в квадратный проем нижнего отдела. От напряженного смотрения Сенькины уши цветом уравнялись с околышем. Оставаясь на четверях, он недоуменно повернулся к автору конструкции:
– Слушай, ни хрена не видно... Может, чем закрыто?
– Нет, все нормально, - пояснил Кольша.
– Просто он верхней камерой в лопухи глядит. А если поставить вертикально, то все будет как надо...
– И где же ты намерен
– Сенька поднялся на ноги и отер о штаны растопыренные пальцы: где-то все же цапнул краску.
– А вот...
– кивнул Кольша на конек избы.
– Так-так...
– опять "передернул затвор" участковый.
– А ты знаешь, что перископ - дело секретное? Чтобы глазеть в него, нужно разрешение.
– Чего же тут секретного?
– удивленно свел плечи Кольша.
– Ить он ничего не увеличивает. А просто так... Показывает как есть.
– Показывает-то он показывает... Да смотря чего... Смотря куда направлять... Это, брат, такое дело, подсудное...
– Куда хочешь, туда и направляй, - оживился Кольша.
– Там для этого специальные правuла есть, две ручки. Хочешь, давай приподнимем? Я потом перекрашу.
– Да нет, с этим все ясно... Все ясненько...
– Сенька Хибот спихнул фуражку на сочно разомлевший нос, похожий на шпикачку, и произнес как-то резиново, с расстановкой: - Ну что, брат, будем делать? Сам разберешь? Или мне отволочь эту штуку в опорный пункт? Если сам - то писать ничего не будем, никакого протокола. Вроде ничего и не было... А то ж мне тогда машину вызывать... Бензин тратить... А с бензином - сам знаешь, уборочная... Ну как, разберем?
– Ну... Не знаю... Зачем же разбирать?
– не согласился Кольша.
– Ведь оно еще не просохло...
– Ага.
– Сенька, засунув руки в штаны, озабоченно восстал над трубой.
– Стало быть, не хочешь пачкать руки? Тогда сделаем так... Чтоб рук не марать...
И он неожиданно подпрыгнул и с возгласом "опля!" обеими подошвами ботинок и всем своим округлым бочковым весом обрушился на перископ, приподнятый над землей кирпичными подставками. Труба без сопротивления легонько шпокнула и коснулась земли заостренным надломом...
– Попить ничего нету?
– удовлетворенно спросил Сенька.
– А?
– не расслышал Кольша, все еще не понимая, как это произошло...
4
С того дня, как Сенька Хибот изломал последнюю Кольшину мечту, Кольша и сам как бы изломался: попритих, засел дома, принялся вязать носки-варежки на продажу. Катерина за свою жизнь так надоярилась, что ее пальцы уже и не держали вязальных спиц...
За это время много воды утекло в Егозке, немалые перемены произошли и на ее берегах. Во-первых, в Верхних Кутырках переменилась власть: была твердая, с матерком - пришла помягче, с ветерком. Как ветром выдуло амбары и склады, сено тоже куда-то унесло со скотного двора, из-за чего пришлось порезать скотину и распродать на обаполском базаре. Не устояли и сами коровники: сперва ночью, а потом и в открытую посдирали с них шифер, сбросили латвины, поснимали с петель ворота. Колхозную контору тоже изрядно пощипали: не стало телевизора, радиолы, унесли председательский ковер, на который в прежние времена не дай Мать Божья было попасть. Приглянулись кому-то и кабинетные стулья, из коих остался один - только для самого председателя
Нынешней зимой из дюжины посадских труб сколько-то еще дымилось, какая погуще, какая пожиже, остальные вовсе обездымели, так и торчали, обсыпанные снежком: молодые разъехались искать свою долю, ну а старые - известно куда...
Кольшина труба ноне тоже едва не пригасла: кончилось топливо. Раньше ведь как: еще август, а уже везут из Обапола орешек или брикет, для стариков по заведенному списку. А нынче - дудки... Новые власти куда-то задевали список, а в Обаполе, сказывают, топливо разворовали чуть ли не с вагонных колес. Резвые мужики, видя такое, принялись сечь ветлу на Егозке, оголять реку, редить лесополосы. Ну а Кольша, как же это он - топором да по живому дереву?.. Да никак! Не смог себя пересилить, все ждал: может, список найдут...
Тщетно берегли прошлый запасец дров, тот без угля быстро уполыхал. Пошла в распыл всякая окрестная хмызь, чернобыл с незапаханных межей, с опустелых подворий. Катерина почти ползимы вьючилась вязанками. А когда навалило снегу так, что в поле не ступить, Кольша разобрал плетень вокруг нижнего огорода. С тем и дотянули до Сороков, до первых проталин. Но до настоящего тепла еще ого сколь печку топить!
Подумывали было горничную лавку спалить, паче теперь гостей ждать неоткуда, да негаданно выручила оказия.
По вечерним сумеркам мимо Кольшиной избы, трандыча и лязгая, волокся трактор. Дальний родственник - Посвистнев - вез со станции только что поступившие дрова: полные сани пиленых двухметровок! Кольша выскочил в чем был, замахал руками.
Посвистнев притормозил, открыл дверцу:
– Чего тебе?
– Слушай, Северьяныч, одолжи полешко!
– За каким делом?
– не понял тот.
– На черенок аль на топорище?
– Печь протопить! Сделай милость!
Неохота было Посвистневу вылезать из трактора, снаружи косо мело, секло по кабине, да и не с руки мешкать: хотел по свету добраться до своих Кутырок; однако он молча спрыгнул на землю, заступил на санный полок, выпихнул из-под цепной связки самый верхний обледенелый кругляш.
Кольша почесал осыпанный замятью затылок: мало спросил... Дак оно как: просишь два пуда, а дают один. Брать-то выгоднее, чем давать.
– Дай еще, а?
– пересилил себя Кольша.
– Чтоб на всю неделю потянуть. А я потом отквитаюсь.
– Не из чего давать, - как бы огрызнулся Посвистнев.
– Ты теперь и на таганке сваришь, а мне еще и в хлеву топить: телята пошли...
– Ну да еще чурку - не убыток: вроде как по дороге обронил... озябший, в одной рубахе, Кольша мялся возле саней.
– А я через неделю отдам... Тоже на станцию съезжу.
– Через неделю речка мосты зальет...
Насупленно поизучав концы дровин на возу, Посвистнев обеими руками натужно вытолкнул растопыренную корьем, забитую снегом толстую березовую кряжину. Та грохнулась о льдистую твердь с глухим утробным гулом, и Посвистнев торчком сапога отбросил ее с дороги. Охлопав ладони, он забрался в подрагивающую кабину.
– Вот как уважил!
– закивал-закланялся босоголовый Кольша.
– А то хочешь, у меня одна вещичка есть? Добро за добро!
Кольша, обрадованный, что вспомнил, кинулся к сеням, но Посвистнев остановил его недовольно: