Амальгама
Шрифт:
Молчаливые спокойные люди с короткими стрижками сидели в больших белых креслах и внимательно, не мигая, наблюдали за перемещениями наших героев. Внимательные люди были одеты в одинаковую форму, одинаково аккуратны и, вообще, были какие-то одинаковые. Лишь один человек резко выделялся на их фоне. Единожды увидев такого человека, забыть его было невозможно. Холодные резкие черты, тонкие, брезгливо поджатые губы, перебитый орлиный нос, ледяные голубые глаза. Кто хоть раз видел этого человека, уже не забывал его никогда.
Так, как не забыл этого человека Сергей, встретив в пресненском отделении милиции. А еще не забыли этого человека многочисленные жители
А еще этого человека под кличкой Немой хорошо знали и помнили в современном российском криминальном мире. Он появился из ниоткуда и исчез в никуда, решительный, резкий и несгибаемый. У него был отрезан язык, он вообще не мог разговаривать, что оказалось только плюсом в такой странной и страшной жизни в российской тюрьме, от которой принято не зарекаться. Этого немого хорошо знали в мордовских лагерях и на архангельском лесоповале. Он не горел в огне и не тонул в воде, его не страшил ни палящий зной, ни нечеловеческий холод. Его уважали авторитеты и конвоиры, о нем рассказывали небылицы в крытках Саранска и в московском Главном управлении ФСИН. Однажды уже прошедший вместе со своим императором с боями всю Европу и Азию, неоднократно смотревший смерти в лицо, этот человек уже никого и ничего на свете не боялся. Этот удивительный немой исчез из уголовного мира так же странно и внезапно, как когда-то в нем появился. А исчезновение это устроила одна могущественная организация, которую очень интересовал древний секрет венецианских зеркал. Но еще больше этот секрет был интересен самому этому странному человеку. С ним уже много лет никто не разговаривал по душам. Да и невозможно это было – немой ведь! Но даже быстрого пристального взгляда в его глаза было достаточно, чтобы понять: силы воли у этого человека хватит еще на многое. Потому что в стальных глазах этого фантома можно было разглядеть мелькание огней ночного штурма Рима, отблески костров огромной армии Фридриха Барбароссы, окровавленные трупы слуг Энрико Дандоло на венецианской улице Merceria и таинственный свет удивительного зеркала, однажды забросившего его, помимо его воли, в далекую северную страну на много столетий вперед.
Глава XVIII
Немой уголовник на службе безопасности государства. Россия, 1996 год
Вооруженные визитеры, собиравшиеся жестоко покарать вора в законе Кудрявого, даже представить себе не могли, что произойдет в камере через секунду после того, как их главный скинет с себя модную цветастую рубаху.
Рубашка была аккуратно положена на одну из двуъярусных коек. Трясун обнажил не только бугристые накачанные плечи, но и небольшую шестиконечную звезду, вытатуированную на одном из них. Звезда была заключена в круг, а по ободку шла надпись на иврите.
Еврейского языка кельнский архиепископ не знал, но символом какого народа является шестиконечная звезда Давида, ему было
Затрещали кости черепов, с хрустом выламывались челюсти, на персидский ковер, как высокопарно называли тюремные сидельцы пол в камере, летели выбитые зубы, со звоном отскакивая от бетона и весело разлетаясь в разные стороны. Причем атака с тыла оказалась настолько неожиданной, а действия бывшего архиепископа столь стремительны, что всего через пару минут все оказалось кончено, а тяжело дышащие фон Дассель и Кудрявый разглядывали лежащих подле их ног семерых нападавших. Трое из них были мертвы.
В это время застонал, сделав вид, что очнулся, Сынок. Страдальчески кривясь, он осторожно поднялся и неуверенно шагнул к Кудрявому, держась за голову.
– Ошибся я в тебе, – задумчиво констатировал вор, презрительно глядя на него. – Думал, что ты честный босяк, а ты, оказывается, панчушка, вшиварь, – негромко произнес он.
– Да ты чего, Кудрявый?! – неуверенно возмутился Сынок. – Сам же видал, как мне промеж ушей врезали!
– Я и другое видал – как ты, полеживая, шнифты прищурил, глядя, чья возьмет. Ну что, хмырь болотный, за такое западло придется тебя в шурш опустить.
Смилостивился он над Сынком не сразу, спустя несколько минут, но не за так.
– Прощу и смолчу, если… ты этих на себя возьмешь, – кивнул он на три бездыханных тела.
– Да ты чего?! – взвыл Сынок. – Это ж верный вышак!
– Что, очко слилось? – презрительно усмехнулся тот и покровительственно похлопал молодого вора по плечу. – Не боись. Братва из общака бабло на лучшего адвоката выделит, а он тебе все на превышение обороны подпишет. Опять же свидетели за тебя горой подпишутся. Верно я говорю?! – рявкнул Кудрявый двум мужикам, испуганно выглядывающим из-под коек. Те торопливо закивали, готовые согласиться с чем угодно.
– А почему не он?! – возмутился Сынок, кивая на Райнальда. – Ему-то все равно терять нечего. К тому ж он сам их наломал, вот пускай и…
– У него прежнего хоть отбавляй, – отмахнулся вор. – Тоже придется адвоката нанимать. Понятно, что не за просто так. Как, Немой, отработаешь, если от вышки тебя оттащим? Покойники-то твои – не мои, – улыбнувшись, осведомился он у фон Дасселя.
Архиепископ, чуть помедлив, ответил согласным кивком, хотя ничего не понял.
– Так ты его в гладиаторы наметил или себе в рынды? – протянул Сынок, намекая на то, что из этого странного человека может получится отличный телохранитель.
– Ишь, догадливый, – хмыкнул Кудрявый. – Молчи громче, а то базлаешь не по делу. Лучше скажи, берешь на себя чужой груз или лучше в чушкари подашься, поближе к Прасковье Федоровне? – И он кивнул на парашу. Сынок колебался, и Кудрявый поторопил. – Думай скорее, а то вот-вот вертухай заглянет. Ему, поди, сказали не мешать разбору, но я печенкой чую, времени все равно мало, а нам еще сговориться надо, чтоб у всех все в масть пошло.
– Уж больно хобот большой корячится, – скривился Сынок, намекая на большой срок.