Амалия
Шрифт:
Только к вечерней дойке добралась она до осинника Ээвала и опустилась на камень, чувствуя, что окончательно выбилась из сил. Пожелтевшие листья осины лежат на земле, на камнях, и только немногие еще шелестят на деревьях. Осень в разгаре, приближается зима. Целый день Амалия бежала по шоссе, пот лил с нее градом, и теперь она чувствует себя грязной. За последние годы она редко купалась в озере, но теперь она направляется к берегу, раздевается и входит в ледяную воду. Измученными, отекшими ногами приятно брести по колено в обжигающе холодной воде. Проплыв немного, Амалия выходит из воды и пригоршнями льет воду себе на лицо. Затем она, не просохнув, прямо на мокрое
На столе остались кофейные чашки, масло в масленке и нарезанный хлеб на дощечке. Кажется, будто Пааво, Кертту, и Маркку еще здесь, просто их не видно в темной избе. Амалия разводит огонь в очаге, ставит на плиту кофейник и котелок с водой. Лучше сегодня же вымыть посуду и все убрать. Повертев в руках свои изношенные пьексы, Амалия сует в огонь сначала один и ждет, чтобы пламя охватило его. Он вспыхивает, съеживается наподобие маленькой лодки с загнутым носом. Тогда Амалия сует и другой туда же.
В это время закипает кофе, Амалия снимает кофейник с огня. Она садится на то же место, где сидела утром, подвигает к себе хлеб и масленку и наслаждается ароматом ржаного хлеба и кофе. Медленно мажет она масло на хлеб и ест с аппетитом, запивая крепким кофе. Приятное ощущение разливается по всему ее телу.
Встав из-за стола, она чувствует усталость и боль в бедрах. Она вспоминает мать, которая часто жаловалась на усталость в бедрах. Когда-то и мать, вероятно, вот так же ходила здесь, по этой жесткой дороге, вглядываясь в небо, усыпанное звездами.
Еле передвигая ноги, ходит Амалия по полутемной избе и поет «Летнюю песнь». Эту песнь мать Амалии пела обычно весною, когда мыла избу, ожидая приезда детей на каникулы. Амалия вспоминает проводы и встречи братьев и сестер, пестрые картины проносятся в ее сознании, подобно порхающим бабочкам.
24
Амалия спит до полудня. Такого долгого и глубокого сна никогда не знала она в Ийккала. Только в Ээвала мать, когда она еще была жива, иногда давала младшей дочери выспаться вволю и заменяла ее на утренней дойке.
Свежая и полная сил, Амалия наводит в доме порядок и готовит его к зиме. Самое лучшее средство от мышей — убрать все съедобное. Куры Ээвала уже два года находятся постоянно в Ийккала, куда и раньше их переселяли на то время, пока семья Пааво жила в городе. Для Кертту разведение кур было лишь необходимостью военного времени. Теперь Амалия отнесет в Ийккала все, что годится для корма курам. Уходя, она запирает сени малой избы и кладет ключ в карман передника. Дверь большой избы она оставляет незапертой. Ключ от нее висит в избе, на гвозде у входа. Вот уже много лет эта дверь отворяется так туго, что чужой человек не войдет. На зиму, конечно, Амалия всегда запирала дверь и уносила большой ржавый ключ с собой в Ийккала. Теперь она решила взять ключ с собой в Хельсинки. Тогда у нее останется память о прежней жизни, как у моряка — макет корабля в бутылке или изображение якоря в рамке на стене.
В Ийккала она застает Сийри и Антти, заканчивающих обед. Сийри с недовольным видом говорит ей:
— Что же вы, тетя Амалия, только сейчас являетесь, хотя все еще вчера уехали — Антти
— Здесь, в Такамаа, — отвечает Амалия, — до постройки дороги вообще никогда не запирали дверей. Правда, в Ийккала дом новый, и мы с самого начала сделали в двери задвижку и замок. А старики у нас и теперь говорят, что все эти замки — только от собак. Вор и из-под замка украдет и сквозь серый камень пройдет, если уж ему надо украсть. Я не к тому говорю, чтобы вы любого совета слушались. Вероятно, дверь запирать не мешает, когда рядом большая дорога. Из-за меня вы не должны оставлять дверь открытой. Вот я принесла для кур крупу и муку: нет смысла оставлять такой запас мышам на зиму. Затем, на огороде Ээвала кое-что осталось неубранным. Кертту не хотела забирать все с собою. Я думаю, вы дадите свекле еще немного подрасти, а потом уберете ее для себя. И хорошо бы ты, Антти, выбрал время — осенью как-нибудь — да перепахал огород Ээвала.
Говоря это, Амалия выложила принесенные в рюкзаке мешочки на скамью. Антти сидел на месте хозяина, опершись руками о стол.
— Ты, мама, говоришь так, точно сама не собираешься больше работать здесь, по крайней мере работать на огороде.
— Раз уж ты, Антти, вернулся в Ийккала, так лучше тебе стать настоящим хозяином. А Сийри — хозяйкой. Пааво пригласил меня в город, чтобы я вела у них домашнее хозяйство. Там эти работы не намного хитрее здешних. Думаю, что я справлюсь.
— Ах, значит, ты предпочитаешь скорее пойти в прислуги к жене брата, чем оставаться дома и быть хозяйкой вместе со своим сыном? — вскипает Антти.
— Ты, Антти, не смей повышать голос на мать из-за того, что она хочет уехать и быть еще кому-нибудь полезной. Вам же с Сийри тогда будет легче перестраивать здесь все по-своему. Перемены, улучшения тут, конечно, нужны. Времена ведь очень изменились с тех пор, как мы строили Ийккала. Меня в Такамаа всегда считали своенравной, и не без причины. На новом месте мне будет легче, чем здесь, переучиваться и усваивать другие манеры!
— Неужели ты серьезно думаешь еще усвоить городские манеры? А может быть, все дело в том, что ты скорее согласна помогать Кертту, чем Сийри?
— Я уже достаточно долго думала о своем отъезде и больше думать не хочу. Оставим это. — Амалия вынимает из кармана ключ от Ээвала и дает его Антти. — Я принесла тебе этот ключ, чтобы ты мог убрать под крышу Ээвала все вещи, которые вам здесь не нужны. В Хельсинки я беру с собой только одежду на каждый день. Постараюсь завтра собраться к отъезду.
Амалия идет в свою комнату за платьями, которые хранятся в сундуке, и видит, что там уже мебель наставлена друг на друга. Пространство на полу оставлено только для прохода. Она достает из клети свой чемодан и складывает в него белье и платья, которые могут ей понадобиться. Их немного, большинство своих платьев она находит непригодными для города.
Сийри и Антти уже поели. Сийри появляется в дверях и приглашает свекровь к столу. Амалия наливает себе супу в тарелку, которую Сийри поставила для нее. Ложка в руке Амалии немного дрожит. Антти пристально наблюдает за матерью, но не может заметить никаких признаков волнения.
Перед заходом солнца Антти приходит в Ээвала. Амалия ждет сына. В большой избе у нее горит огонь в очаге, поставлен кофейник. Антти начинает:
— Поверь, мама, что у тебя и там, в Хельсинки, тоже будут трудности. Ты прожила всю жизнь в деревне, как же ты сможешь привыкнуть ходить по улицам и одеваться по-городскому?