Амазонка пустыни
Шрифт:
— Вижу, что не рады, — сказала Фанни.
— Но, Феодосия Николаевна… — начал, было, Иван Павлович. Она прервала его:
— Никаких «но», Иван Павлович. И очень прошу вас называть меня Фанни, как вы и называли меня когда-то, и признать факт свершившимся. Я буду здесь жить…
— Но позвольте…
— Так сложились обстоятельства. Сюда направил меня, умирая, мой отец.
— Как, разве Николай Федорович умер?
— Полгода тому назад. Наш зимовник отобрали. Имущество я продала. Я приехала сюда с деньгами и бу-ду жить самостоятельно. Мне от вас ничего не нужно.
— Но, Феодосия Николаевна…
— Фанни, —
— Но, Феодосия…
— Фанни! — еще строже крикнула девушка, и глаза ее метнули молнии.
— Как же вы будете жить здесь, чем и для чего?
— Вам этикетка нужна?
Она издевалась над ним, хотя он был лет на десять старше ее.
— Да, этикетка. И она нужна не для меня, а для вас.
— Какие у вас, у всех мужчин, всегда подлые мысли и зоологические понятия.
— Но, Феодосия Николаевна…
— Фанни! — уже с сердцем воскликнула девушка. — Я знаю ваше «но». Что скажет свет? А если бы приехала не молодая девушка, не ваша племянница…
— Троюродная. Седьмая вода на киселе, — вставил Иван Павлович.
— Пусть так. Это к делу не относится. Так, если бы приехала не племянница, а племянник, я полагаю, вы бы-ли бы даже рады. Он помогал бы вам в вашей работе.
— Он тогда должен был бы быть офицером. Да и то на Кольджате положен один офицер.
— Пускай так, но вы ищете золото и охотитесь.
— И вы хотите, что ли, искать золото и охотиться? — насмешливо спросил Иван Павлович.
— Что же тут смешного?
— Простите, Феодосия Николаевна.
— Фанни, — гневно крикнула она, но он не рискнул так ее назвать, да, пожалуй, и не хотел, боясь, что это невольно установит ту интимную близость, которой он так боялся.
— Долг гостеприимства обязывает меня принять вас. Милости просим. Казаков я устрою. А ваши вещи… Я ду-маю, до выяснения ваших намерений их можно будет оставить в двуколке.
— Очень любезно с вашей стороны. Но вы напрас-но так беспокоитесь. У меня в вещах есть отличная ан-глийская палатка, мой калмык — потому что он со мной, кроме казаков вашего полка, которых мне против моей воли навязал ваш бригадный генерал, — ее мне расста-вит. Скажите, вон та горная речушка и есть граница Рос-сии и Китая?
— Да.
— Значит, по ту сторону, в ста шагах отсюда, китай-ская земля?
— Совершенно верно.
— Я думаю, что Его Величество китайский богдыхан ничего не будет иметь против, если Фанни Полякова вос-пользуется его гостеприимством?
— Я этого не допущу. У нас есть комната для при-езжающих, и вы можете пока в ней устроиться. Запева-лов! — крикнул Иван Павлович своему денщику и, когда тот явился, приказал ему согреть чай и приготовить что-либо на закуску. — Пока он готовит нам, я проведу вас в вашу комнату.
Казаки и калмык начали разгружать повозку и вно-сить ящики и сундуки в комнату для приезжающих. Запе-валов подал ей воду для умывания, а в это время Иван Павлович гневно ходил взад и вперед по веранде и думал неотвязную думу: «Вот принесла нелегкая!.. Племянница, черт ее подери! Она такая же мне племянница, как чертя-ка батька. Вместе детьми играли!» Это правда, когда-то он из корпуса на вакации ездил в Задонские степи на зимов-ник Полякова, но он даже и не помнил, чтобы там была девочка. Да и мог ли он ее помнить, когда ей было тогда 4–5 лет. «Не было печали! Прощай теперь и охота,
III
Запевалов поставил на не накрытый скатертью стол синий эмалированный чайник с кипятком, принес стаканы и подал на тарелке грубо нарезанную толстыми ломтями колбасу и кусок холодной баранины, из которой неаппе-титно торчала кость. На тарелке же был и кусок хлеба. Все это выглядело жалко, бедно и неопрятно. Он поста-вил свечи в стеклянных колпаках, но их не зажигали, что-бы не залетали мошки.
— Феодосия Николаевна, — крикнул в двери Иван Павлович, — если готовы, пожалуйте, чай подан.
— Фанни! — гневно крикнула девушка. — Иду сейчас. Она вошла в том же костюме в его кабинет.
— Можно повесить? — спросила она, указывая на ружье и на свободный гвоздь на стене против двери. — Пожалуйста, — холодно сказал он.
Она ловким движением скинула винтовку и папаху и повесила их на гвоздь. Теперь при свете лампы ее густые темные волосы, подобранные вверх, отливали в изгибах червонцем. Они мешали ей. Она тряхнула головой и тяже-лые косы упали на спину, рассыпались и ароматным об-лаком закрыли всю спину.
— Чай на веранде, — сказал Иван Павлович, откры-вая дверь кабинета.
Фанни вышла на веранду.
— Боже, какая прелесть! — воскликнула она. — И ка-кой воздух! Какая легкость! Даже в ушах звенит. Какая здесь высота?
— Две с половиной версты.
— Вы знаете… Это такой вид, что его за деньги мож-но показывать.
Несколькими смелыми обрывами, крутыми отвес-ными скалами, рядом мягко сливающихся с равниной холмистых цепочек Алатауские горы срывались в доли-ну реки Текеса. Эта долина теперь была полна клубяще-гося мрака и казалась бездонной. Где-то далеко-далеко на востоке совершенно черными зубцами перерезывали долину горы. Из-за них громадным красным диском поднималась луна, зардевшаяся, будто от стыда, и еще не дающая света. И по мере того как она поднималась, ее верхний край бледнел, становился серебристым и она уменьшалась в размерах. И точно шар, осторожно пу-щенный вверх, она медленно и величаво поднялась над далекими горами и поплыла в бледнеющую от ее прикос-новения густую синеву неба. Колеблющийся в долине над рекой туман засеребрился и стал, как потрясаемая парча, переливать тонами яркого опала. Вспыхнул где-то крас-ной точкой далекий костер пастухов, и взор, настраивае-мый фантазией, начал творить волшебные картины во-сточной сказки. Чудились в серебром залитой долине города удивительной красоты, пестрые ковры, золото и самоцветные камни людских уборов.
Вправо грозно вздымались, уходя по краю долины, величественные черные отроги Терскей-Алатау, порос-шие по северным скатам высокими елями с мохнатой хво-ей. На их вершинах, как полированное серебро, горели ледники, и за ними далеко-далеко, будто висящий в воз-духе, громадный брильянт Коинур, отделенный верени-цей облаков от своей подошвы, блеснул сахарной голо-вой, правильным покатым конусом, весь укрытый снегом Хан-Тенгри, почаровал несколько мгновений глаз таин-ственным блеском недосягаемой вершины своей и исчез, закутавшись облаками.