Амбула
Шрифт:
– Ступай за мной.
Богини смотрели на обалдевшего юношу, а тот лишь открывал и закрывал рот, не в силах даже произнести слова приветствия. Нагие тела их были безупречны, и не было ни слов, ни красок, чтобы передать красоту, представшую взору Париса.
– Царе-е-вич! – Гермес потрепал юношу по плечу. – Перестань хлопать глазами. Яблоко – вон. Богини перед тобой: слева Афродита, справа Афина, по центру – Гера, если еще сам не дотумкал. А я полетел, у меня дел невпроворот. Зевс проснется – свежей амброзии нет, – вот тут-то конец света и грянет. Да и
Гермес поднял кадуцей – ключ, открывающий Врата миров, повернул его, словно отпирая замок, и тут же исчез. Лишь трава шелохнулась там, где мгновенье назад ее касались крылатые сандалии.
Парис глядел во все глаза, вцепившись в золотое яблоко, как утопающий в обломок мачты.
Он поглядел на Афродиту, богиню любви и красоты – вечно юную и вечно манящую. Длинные золотистые волосы спускались на гладкие белые плечи, струились по точеным бедрам, легкими прядями закрывали высокую грудь, зовя отбросить и этот последний невесомый покров. Матовая упругая кожа будто светилась изнутри, обещая бездну наслаждений при легчайшем касании. Нежные губы, чуть приоткрытые в шаловливой улыбке, звали бросить все и прильнуть к ним, упиться негой. Ярко-синие глаза лучились солнцем, согревали, влекли к себе…
– Выбери меня, – услышал Парис ласковое воркование, хотя был готов поклясться, что богиня не промолвила ни слова. – Ведь каждому, имеющему глаза, ясно, что я прекраснейшая. Была, есть и буду вечно. Выбери, и я подарю тебе любовь самой неземной из всех земных красавиц.
Парис с трудом подавил странный хрип, похожий на стон, и поднял руку, намереваясь протянуть яблоко Афродите…
И вдруг будто туман заволок поляну, и сквозь дымку испуганный царевич увидел побережье у стен родной Трои, чужие корабли, огромный лагерь под городскими стенами, обезображенное тело любимого брата. Отец, гордый царь Приам, вымаливал у врага труп Гектора. Увидел гигантского деревянного коня, которого троянцы, должно быть, лишившиеся разума, сами вкатывают в город через пролом в стене. Он видел вражеских воинов, среди ночи выходящих толпой из чрева коня. Пылающая Троя была перед его глазами.
«Ты говоришь так, потому что не дано тебе предвидеть, чем обернется всякое твое деяние. Теперь же ты будешь ЗНАТЬ. Это тебе мой дар, моя благодарность», – вспомнились царевичу слова мойры.
И Парис отшатнулся от богини любви, будто Тифон, чудовище бездны, предстал вдруг перед ним.
– Ты выберешь меня! – услышал он другой голос, непререкаемо властный. – Я – прекраснейшая! Выбери, и не будет в мире полководца, который сможет противостоять тебе. Из края в край пронесется твоя колесница, и народы склонятся перед великим победителем. Так говорю я, Афина! Слово мое – закон.
Парис осторожно перевел взгляд на вторую соискательницу драгоценного плода. Обнаженное тело ее дышало силой. Гордо посаженная голова с аккуратно уложенными, черными, как безлунная ночь, волосами была прекрасна строгой безупречной красотой, перед которой хотелось преклонить колени. Даже нагота была не в силах победить этой внутренней строгости, словно Афина была облачена в невидимый бронзовый панцирь. Парис еще раз оглянулся на Афродиту, вспоминая воинов с обнаженными мечами, выходящих
Туман вновь сгустился перед его глазами, и Парис увидел коленопреклоненных мужей в диковинных драгоценных одеждах. Лица их были печальны, глаза хранили следы недавних слез. Незнакомцы склонялись пред завоевателем, слагая к ногам оружие.
– Вот и еще одна страна у моих ног, – устало, даже с каким-то внутренним раздражением произнес он, оборачиваясь к одному из своих военачальников. – Как скучно. Что там впереди?
– Море, государь мой. Только море.
– Я велел отрядить корабли, чтобы узнать, есть ли земля там, за этими водами.
Он не договорил. Расталкивая стражу и пленных, к трону Париса прорывался запыленный гонец.
– Пропустите его! – вставая, скомандовал грозный полководец. – Я знаю тебя. Ты Целий, сын Митарха, колесничий моего брата Гектора.
– Да, мой повелитель, я был им. – Гонец черной вести устало пал на колени и склонил голову, точно подставляя ее под удар. – Должно быть, я первый, кто добрался до тебя, и, вероятно, единственный.
– Ты сейчас из Трои?
Серое лицо колесничего почернело.
– Три десятка гонцов посылал к тебе Гектор. По одному каждый день, пока держалась Троя. Я был последним. На тридцатый день осады взбунтовавшиеся ахейцы, лидийцы, фракийцы и все прочие, кто пришел с ними, ворвались в город… Парис, мир пылает за твоей спиной. Два года я добирался сюда, на край света. Два года искал твое победоносное воинство. Реки крови указывали мне путь, и объевшееся воронье было моим спутником. Я видел сотни мятежей и десятки восстаний там, где пронеслась твоя колесница.
Ты победил всех, но Трои больше нет. Пожар семь дней пожирал ее. И не было никого, кто мог бы его потушить. Сердце мое разорвано в клочья. Ибо видел я, как ликовали мятежные ахейцы, влача тело брата твоего Гектора за царской колесницей. Теперь можешь казнить меня. Я исполнил свой долг.
Парис закусил губу и повернулся к ждавшим приказа военачальникам:
– Возвращаемся!
И тут один из коленопреклоненных царей – ступеней у трона повелителя – вдруг распрямился, хватая лежащий в куче сваленного оружия меч. Короткий взмах – мир вспыхнул и померк в очах Париса…
– Вот видишь, – услышал он новый женский голос, – любовь и военная слава – ничто, суета. Лишь власть – единая непререкаемая власть – имеет значение! Посмотри на Зевса. Разве мой супруг не любим всеми, кого он только пожелает? Разве есть войско, способное противостоять ему? Но даже Зевс выбрал меня! Так что не сомневайся, Парис. Только я заслуживаю золотое яблоко, ибо я прекраснейшая.
И Парис обратил свой взор на Геру, самим владыкой Олимпа избранную в жены. Все в ней дышало покоем и внутренней силой – не той, которая гордится рельефной мускулатурой, но той, перед которой покорно склоняются любые силачи. Улыбка на ее мягком и в то же время величественно-прекрасном лице была полна мудрости и знания жизни, которых, пожалуй, недоставало ее соперницам. Царевич вздохнул, не выпуская из рук яблока, и вновь туман сгустился перед ним. И сквозь него, становясь все четче, начали проявляться новые картины.