Америка
Шрифт:
Вошла мать Иоселе и глазами, полными слез, с нежностью и состраданием взглянула на сына. Мальчик сразу понял, что предстоит разлука, и снова начал себя казнить: все это из-за него… из-за него… Он чувствовал себя таким виноватым, будто сам все это натворил.
Через несколько дней пришел ответ из Вашингтона — ничего не помогло. Иоселе должен был с ближайшим кораблем ехать обратно.
Собрался семейный совет. Все молчали, зная, о чем пойдет речь. Надо было решать вопрос: кто будет сопровождать Иоселе?
Мать должна была остаться с остальными детьми: ведь все уже обосновались здесь.
Хана-Лея плакала:
— Я не пущу ребенка одного, он пропадет! Я не пущу его!
Но тут на правах взрослой вмешалась Рохеле:
— На кого ты бросишь детей? Отец ведь должен работать! Нет, оставайся здесь — поеду я! — сказала она, поправляя на голове платок, как если бы речь шла о том, чтобы сбегать к дяде.
Меер молча смотрел на Рохеле, но Хана-Лея так просто сдаваться не хотела:
— Как я пущу вас одних? Ведь ты тоже еще дитя! В такую даль, через океан! Как я могу отпустить вас одних?
— Не беспокойся, мама! Уж я как-нибудь справлюсь, — ответила Рохеле и снова поправила платок, будто уже собираясь в путь.
— Бедное дитя! Бедное мое дитя! — запричитала Хана-Лея, обнимая дочь.
Рохеле поцеловала мать, сама обливаясь слезами. Отец так ничего и не сказал. Он просто стоял, глядя на них и кусая губы.
Когда Иоселе привели в гавань, чтобы посадить на корабль, мальчик ничего не сказал; сердце будто окаменело в груди. Молча принимал поцелуи отца, вытирал теплые слезы матери, которые та роняла на его лицо. Иоселе винил во всем себя. Он уже смирился с мыслью, что ему суждено пропасть, но зачем тащить за собой и Рохеле? Мальчик не смел взглянуть на сестру: Иоселе понимал, что для нее означает оставить все, чтобы вернуться с ним домой.
И все же, когда он взошел на трап, обернулся и посмотрел на родителей, в нем неожиданно проснулся ребенок.
— Мама! — со слезами выкрикнул Иоселе. Что было прямо-таки неприлично для этого восьмилетнего человека.
Над океаном простиралась черная ночь. Она все поглотила и спрятала от людских глаз. Корабль одиноко шел по воде. На нем не было видно ни души, как будто люди положились целиком на милость Божью и предоставили кораблю самому прокладывать себе путь во тьме. Густой туман пропитал все влагой. Корабль словно промок, океана было не видать; он лежал, объятый ночной тьмой, и только слышно было его трудное дыхание. Грозное рычание невидимых волн, набегавших одна на другую, тоже наводило страх. Это предвещало что-то недоброе, — казалось, что там, в воде, плывут за кораблем морские чудовища, вцепляясь друг в друга и неистово рыча.
Однако на палубе первого класса играет музыка. В шикарном зале собралась состоятельная публика, наряженная в бальные платья и фраки. В электрическом свете сверкают жемчуга и бриллианты, прекрасные шелковые кружева шуршат у ног прелестных дам и вспениваются в танце, подобно морским барашкам во время прибоя. Кавалер ведет даму в круг танцующих под звуки элегантного венского вальса, мелодия которого вылетает за борт и замирает в рокоте волн, доносящемся с океана, объятого ночной тьмой…
В пятнадцати метрах от ярко освещенного зала, из которого доносится музыка, в мрачном углу прямоугольного помещения — кто на топчанах, а кто и на полу — собралось небольшое общество. На столе еле теплится огарок свечи. Несколько костяшек домино валяются в беспорядке, тут же стоит пустой стакан, лежат остатки пищи. Кто-то сидит за угловым столиком и пишет письмо — на него никто не обращает внимания. Люди заняты серьезным разговором.
Высокий мужчина, заросший черными волосами, с черными же насупленными бровями, что-то рассказывает, а все внимательно слушают, потому что до этого
Изъездил он чуть ли не весь свет. Африку знает как свои пять пальцев, и куда бы кто ни ехал — мужчина всюду уже побывал. Сейчас он покидает Америку, и не потому, что там не повезло — он везде зарабатывал на жизнь, а потому, что места себе найти не может. «Я ни к чему и ни к кому не привязываюсь!» — говорит он. Приедет куда-нибудь, оглядится, устроится на работу, проживет два-три месяца, ну — полгода и, забрав свой узелок, едет дальше. И так всю жизнь. Еще ребенком ушел из дома. Был бы уже богат, как Ротшильд, если бы сидел на одном месте, но не может, что-то не дает ему покоя. Сейчас едет обратно в Россию, в местечко, откуда он родом. Едет на поминки родителей, хочет повидать могилки отца и матери. Отец явился ему во сне, и он узнал, что тот умер. Не уверен только, пустят ли его обратно в Россию: к воинскому призыву мужчина не явился. Так что он рискует жизнью, но на могиле отца обязательно должен побывать — это не дает ему покоя.
Все его внимательно слушают и не без страха поглядывают на его густые черные брови; в черных глазах будто прячутся капли бескрайнего океана, разлившегося по земле от края до края и бьющего волнами в берега.
— И в Африке бывали? — спрашивает женщина, высунувшись из угла.
— Был! — отвечает твердо путешественник.
— У меня там сын, — говорит женщина. — Не встречали его?
— Наверное, встречал, но кто знает? — отвечает он.
— И в Палестине тоже были? — спрашивает из другого угла старик, который едет из Америки домой — помирать.
— Был! — отвечает черноволосый.
— А могилу праматери Рахили видели?
— Видел и камушки с могилы взял, — отвечает путешественник и достает из-под жилета мешочек с землей, который носит на груди.
— О! О-о! — восклицают пассажиры и осматривают мешочек.
— Право, лучше, чем в Америку ехать! — кряхтит старик. — Лучше бы мои кости лежали там, если уж все равно по морю добираться.
— Я всегда ношу его возле сердца — ведь не знаешь, где покоиться придется: умереть может случиться и на чужбине. А если это, — он указывает на мешочек, — на глаза положить, то все равно что в Палестине.
— Правда, истинная правда! Если бы у меня такое было! Честное слово, лучше, чем в Америке пожить! — говорит старик. — Двенадцать лет я у сына в хваленой Америке прожил, он меня золотыми перстнями украсил, трость золотую подарил… А толку что? С этим, что ли, — старик показывает перстни и трость, — меня похоронят?
— А ты его попроси, может быть, он тебе немножко землицы священной и даст! — советует ему старушка, сидящая рядом, видимо, жена.
— Да что вы? Такой подарок! Ведь это дороже бриллиантов и жемчуга! Разве можно такое дарить? — говорит женщина, которая ютится у самого борта.
— Но это не стоит денег, любой может набрать.
— Для этого надо там побывать! Оказалось, однако, что старик растрогал нашего мирового путешественника, и тот ему все же отсыпал из мешочка немного земли. Старик зашил ее в свой арбеканфес [11] и при этом с такой благодарностью взглянул на щедрого владельца драгоценной земли, что у того даже слезы на глазах появились.
11
Четырехугольное полотнище с круглым вырезом в центре и шерстяными кистями по углам. Его носят под верхней одеждой религиозные евреи.