Американец
Шрифт:
Перед отъездом мне удалось выловить капитана Стюарта, вернувшегося из госпиталя. Его ранение в руку потребовало «штопки», поэтому отсидеться на аэродроме ему не дали. Зато я все-таки смог с ним поговорить. Оскароносец был рад меня видеть в целости и сохранности. Он душевно поздравил меня с первой, и при этом сразу очень результативной, победой в воздушном бою, потом поблагодарил за спасение экипажа и самого самолета, который отправили всего лишь на ремонт, а не на списание, несмотря на всю серьезность повреждений. Также я узнал, что за трех сбитых мне полагается две тысячи сто долларов и Крест Летных Заслуг. Комэск уже отправил наградной лист в штаб Корпуса.
Э-эх, вот выиграем войну, накоплю денег и куплю в Голливуде какую-нибудь кинокомпанию. Буду до старости фильмы снимать про войну совместно с «Мосфильмом»… Да такие, чтобы нигде и никто не посмел коверкать историю!..
Стюарт рассказал про Эрика Ди. Лейтенанта с иссеченными осколками руками и ногами отправили в Москву на лечение, и пока замены ему в эскадрилью не прислали, поэтому капитан будет куковать на земле, размышляя о высоком.
Расставались мы уже друзьями. Интересная штука получается: я с ним знаком всего пару дней, а война, легко отрубив все лишние препоны, оставила людей и их натуру такой, какая она есть на самом деле. Капитан дал мне свой нью-йоркский и адрес полевой почты. Под конец беседы я проговорился о желании купить после войны киностудию, и Стюарт просто загорелся идеей помочь мне… Ну что же, от помощи знаменитости не стоит отказываться.
После обеда дежурный по эскадрилье сообщил, что прибыл транспорт и меня уже ждут. Подполковник Карпов и полковник Дерби тоже собирались ехать со мной, поэтому они с вещами шли той же дорогой, что и я с дежурным. Меня это не удивляло, скажем так. Было кое-что иное, заставляющее сомневаться в правильности направления нашего движения. Мы шли не в глубь леса, где я позавчера нашел замаскированное место, куда приезжают машины с грузами и пассажирами, а в сторону поля, откуда взлетают бомбардировщики эскадрильи.
— Сэр, а нас что, на самолете в Могилев повезут?.. — Вопрос успел обрести звуковую форму, прежде чем я потерял дар речи.
Мы вышли из леса на опушку и замерли. На поле стоял… вертолет! Машина была очень похожа на «Литлберд» Эм-Ха-6. Только чуть крупнее — с двумя сиденьями впереди и тремя сзади и без вооружения.
— Это… вертолет? — промямлил я.
— Это геликоптер, лейтенант. Вам они знакомы? — Как же легко встревожить моих опекунов.
— О да, знакомы. В моем мире вертолетов, именуемых вами геликоптерами, много… — В голове что-то щелкнуло, и меня заклинило. — В армии их используют в качестве средств доставки мобильных групп войск на передовую или для эвакуации раненых непосредственно с поля боя. С ракетным, пулеметным и пушечным вооружением вертолеты выполняют функции штурмовиков и истребителей танков…
Голова слегка загудела от неожиданно прорвавшегося потока информации.
— Занимательно… Это геликоптер Си-6. Новейшая разработка гениального советского конструктора…
— Сикорского Игоря Ивановича, — закончил я за Карпова.
— Верно, — слегка запнувшись, подполковник подтвердил мою правоту. — Си-6 начал поступать в войска лишь в конце июня. Пока эти машины используют для выполнения курьерских, транспортных, эвакуационных и разведывательных задач. И я точно знаю, на данный момент проходят испытания боевые версии Си-6 и других новых геликоптеров. — Приятно знать, что вскоре над головами будут гудеть боевые вертолеты. — Ладно, забирайтесь в геликоптер, лейтенант. Через сорок минут мы будем в Могилеве…
Я, Карпов и Дерби уселись на задние сиденья вертолета.
Пилот вертолета, веселый сержант, всю дорогу пел песни, наплевав на то, что с ним летят трое офицеров, двое из которых в довольно высоких званиях. Хотя тут не сильно-то его упрекнешь — полностью открытый Си-шестой гудел так, что я лишь изредка мог расслышать отдельные отзвуки песни пилота. К сожалению, в новенькой машине не хватало средств внутренней связи, и мы с товарищами из комсостава сидели всю дорогу молча, не имея никакой возможности поговорить.
Внизу проплывали леса и поля, деревеньки и линии железной дороги. Сильно удивило то, что нигде не было видно колонн войск. Может, это потому, что сейчас день и войска разумно прячутся, избегая вероятной опасности столкнуться с вражеской авиацией? А может, просто фронт не нуждается пока в подкреплениях в районе Минска и его УРов? Кто его знает…
— ПОДЛЕТАЕМ! — Ничего себе голос у пилота! То песни орал и при этом его еле слышно было, а тут так рыкнул, что всем сразу все стало ясно.
Довольно легко вертолетик пошел на посадку и, слегка стукнувшись о землю, наконец замер и замолчал.
— Прилетели, товарищи командиры, — широко улыбнувшись, сообщил пилот.
Дерби и Карпов вылезли из транспорта очень шустро, но без особого энтузиазма. Их слегка позеленевшие лица красноречиво гласили о легком укачивании. Непривычно-с. Понимаю, меня тоже чуточку укачало.
Выбравшись из вертолета, я огляделся и удивился тому, что мы приземлились прямо возле домов на окраине Могилева. Вот так удобство! Многоэтажек-то как много! И стройки вон в стороне, но, похоже, уже свернутые. Город развивался больше и больше. Советский Союз рос и крепчал. Да-а… А это кто там, у домов, не рейнджеры ли? Машут руками. Точно, рейнджеры…
Странно, но после того, как мы прилетели в Могилев, мир словно посерел и сжался. Все стало скучно и безынтересно, даже редкие и слабенькие налеты немецкой дальней авиации, сопровождаемые очень интенсивным зенитным огнем, не нарушали общего спокойствия.
Мое возвращение в батальон хоть и было воспринято взводом довольно тепло, но в памяти особыми моментами не отложилось. Прибытие майора-комэска из ЭБГ с наградой и деньгами за сбитые самолеты тоже прошло буднично. Вручили, поздравили, разошлись. Вечером немного погудели в честь моей маленькой победы над асами Геринга — и все. Потекли дни пустоты. Лишь вечерами они обретали краски, когда я выходил на окраину города и смотрел на движущиеся к фронту в полутьме колонны автомашин с войсками, артиллерией и боеприпасами. Даже удивительно, как быстро и без проблем они прошли для меня.
Зато часто я размышлял. Никто не упрекал меня за то, что я — ценный путешественник во времени, уникум и просто необычный объект, вероятно, интересующий многих медиков, — наплевав на собственную безопасность, взял и вернулся в батальон, дабы продолжать службу. Можно, конечно, отметить положительные изменения в моих взаимоотношениях с рейнджерами. Мы перестали притворяться. Лишнего говорить не хотелось, просто это ни к чему. Если меня спрашивали о каких-нибудь фактах моего мира — я отвечал по возможности. Но никто не наседал с расспросами, ничего об оружии или технологиях не спрашивали, в основном интересовались, что к чему в обычной жизни того, другого мира, откуда я пришел.