$амки
Шрифт:
На журнальном столике в расплывшейся темной лужице грустила опрокинутая чашка. Рядом сиротливо поблескивала пустая жестяная банка – купили в ларьке какую-то первую попавшуюся паленую бурду. Не до изысков… На полу возле дивана плотным слоем лежал пепел, валялись смятые пачки от сигарет, из огромной пепельницы вываливались окурки. Избавиться от дымовой завесы не удавалось даже настежь распахнутым окнам, отражавшим кроваво-багровый закат.
В прихожей послышалось знакомое сопение и шаркающие шаги.
«А, черт!.. Дверь не закрыл, –
Отвертка нерешительно остановился в дверях, устало прислонился к косяку и вопросительно посмотрел на Михаила: рассказывать или нет?
– Где Антон? – хриплым незнакомым голосом произнесла Леся.
Эдик молчал.
Одним прыжком она вскочила с дивана, сжав кулаки, подлетела к Отвертке и нависла над ним, словно грозная Фемида. В ее голосе и глазах была такая обжигающая ненависть, что он невольно отшатнулся.
– Где?!
– Кончился Антон. Навсегда кончился.
Тонкой, почти прозрачной рукой Леся провела по лицу, будто снимая с него невидимую паутину, чуть пошатываясь отошла к дивану, бессильно рухнула на него и выдохнула:
– Рассказывай…
Методично, как на тренажере, Антон восстанавливал дыхание. Четыре шага – вдох, четыре шага – выдох… Оливковый «Мазерати» остался брошенным на углу: припарковать как следует не было времени. Едва увидев силуэт, двигающийся к селезневскому подъезду, Рожкин чуть не на ходу выскочил за ним. Такой удачи он не ждал – чтобы сосед, открывающий кодированный замок, появился сразу.
Спокойней, спокойней. Все прокатит. Всегда прокатывало – прокатит и сегодня. В конце концов, разве это проблема по сравнению с вызовом на бюро лет двадцать назад? Тогда ломали сразу и навсегда. Теперь все можно переиграть и вернуть, если напрячься, если суметь. За это, пожалуй, стоит сказать спасибо быдлу вроде Ученого. Постарались они для нас.
Парень в полурасстегнутой белой рубашке был явно затарен по самые помидоры. Он раскачивался на триста шестьдесят градусов, пиво из бутылки плескалось на каждом шагу. Однако шел быстро, похоже, торопился в сортир. Антон не без труда догнал его, когда тот уже запрятал ключ-таблетку и готовился с размаху хрястнуть железной дверью.
Одернув бежевый льняной пиджак, прикрывающий милицейскую дубинку, Рожкин рванул по лестнице.
– Эй, братан, – раздалось за спиной. – Ты к кому?
– Не к тебе, – буркнул сквозь зубы Антон. Вот это уж было совсем не ко времени. Шум на лестнице гарантировал облом.
– Хорош козлить, пельмень! – Пьяный, видать, настроился развлечься, забыв про унитаз, к которому так спешил. – Куда идешь? Ключи показывай!
Раздвинув руки, долдон, не торопясь, поднимался. Еще пара шагов, и он окажется рядом с Антоном. Около селезневской двери. И уж не откажет себе в удовольствии поорать.
– Ключи? – растерянно проговорил Антон. – На, смотри.
Крикнуть парень не успел. Упругий удар «демократизатором»
Недовольное бормотание Александра Никифоровича послышалось через полминуты.
– Аусма, какой бес тебя несет? Сказано же, не сегодня…
За дверьми щелкали замки и бренчали цепочки. Антон с размахом отвел руку. Он боялся сразу выдохнуться – так бить ему не приходилось никогда.
Несмотря на верный звонок, Селезнев все же сидел на измене. Подсознательно он ждал чего-то подобного, иначе не успел бы прикрыться и отскочить. Удар не прошел до конца, но обрушил нотариуса на пол и прокатил по блестящему холлу из конца в конец.
В один прыжок Антон оказался над распластанной тушей. Дубинка трижды со свистом рассекла воздух. Лысина Селезнева покрылась круглыми кровоподтеками, превращаясь в декоративный мухомор.
Задыхаясь, Рожкин бил коричневыми бразильскими мокасами по ребрам и рукам, стараясь попасть в ненавистное виляющее лицо. Его слегка удивляло, как этой макиваре удается молчать, почему он не кричит? И ловко же он извивается, неожиданно для пятидесятишестилетнего толстяка…
Наконец он попал по зубам. Раз, другой. Каблук ударил в нос, наверно, на слом. Селезнев перестал уворачиваться и застыл на полу, стухая и осыпаясь, словно вспоротый мешок.
Антон последний раз хлестнул его по спине и остановился, отирая пот.
– Ну что, пидор? Упаковался? Бабло не забыл в дипломате? – Рожкин оглядел холл, заставленный баулами и чемоданами, и слегка пригнулся, зачем-то стараясь теперь говорить потише.
Крепко сжатую дубинку он держал на отлете, костюм слегка помялся, на светло-салатной рубашке отлетели пуговицы. Над поверженным рабом стоял не плантатор – скорее, плебей-надсмотрщик. Но все равно Антон очень понравился бы себе, увидев со стороны.
И тут раскроенный мешок вдруг ожил:
– Антон Сергеевич… – Селезнев сплюнул сгусток крови. – Антон Сергеевич, пожалуйста… Помогите мне подняться… И прошу вас, выслушайте меня…
– Хочешь что-то сказать, урод? – Рожкин медленно возвращался в реал, к прежнему статусу.
– Да, Антон Сергеевич… Вы все правильно сейчас сделали… Но пощадите меня. Вы же умный человек, интеллигентный человек… Не это быдло… Вы же знаете этих зверей. Простите, я оказался слаб. Если бы вы знали, что они делали со мной…
– Еб… я в рот, что с тобой делали, блевотня вонючая!.. Мне важно, что ты сделал.
Селезнев копошился на полу, стараясь подняться, но пальцы и колени подламывались, и он снова прижимался к полу. Изо рта текла кровавая слюна. Однако он отвечал: