Анабиоз
Шрифт:
Дверь Макдональдса распахнулась и оттуда выскользнула парочка. Молодой парень с девушкой, под руку. Я, не сбавляя хода, повернул в их сторону, и парочка рассыпалась ворохом янтарных искр. Лишь два темных силуэта еще некоторое время двигались по инерции. Потом исчезли и они.
Четвертый слой. Непостоянный. Лживый.
По-прежнему зверски хотелось есть, но я заставил себя пройти мимо забегаловки. Почему-то не покидала уверенность, что картошка-фри или гамбургер, попробуй только к ним прикоснуться, рассеются золотистым дымом. Ерунда, скорее всего,
Интересно, а я для других тут тоже кажусь призраком? А что, если Эля…
Я со злостью выгнал мысль из головы и зашагал быстрее. Главное, чтобы она не ушла далеко от дома. Ведь наверняка не все здесь иллюзорно, можно что-то есть и пить. Здания же вон стоят. Деревья растут. Машины целехонькие. Значит, и какие-то продукты должны были сохраниться.
В ушах до сих пор звучало эхо выстрела. Перед глазами все еще стоял звериный оскал Бориса. От куртки пахло пороховой гарью и сырой землей…
Я остановился. Шумно и долго выдохнул. С остервенением содрал с себя грязную куртку. Бросил на асфальт. Она вздрогнула, будто погибая, и замерла бесформенным комом возле ноги.
От памятника Окуджаве отделились три тени и двинулись в мою сторону. Я даже не пошевелился. Что могут сделать эти лишь наполовину настоящие призраки? Избить? Маловероятно. Душу вынуть? Так поздно уже. Вынули и обратно заправили. Кое-как. Наспех.
Тени делались все насыщенней, на ходу обретали форму, их движения становились похожи на человеческие. Метров с пяти можно уже было различить лица. Неформалы. Вечный контингент Арбата. Две девки и долговязый парень — лет по двадцать, а может, и меньше. По прикиду они напоминали Марту, но только внешне. Между этими балбесами и пропавшей в стене света девчонкой была бездна.
— Не нужна куртка? — спросил парень, останавливаясь.
Когда стоял рядом, он выглядел совершенно реальным, как живой. А может, долговязый и был живым — разве тут разберешь?
Возникло мимолетное желание дотронуться до плеча парня, чтобы удостовериться в его материальности. Незачем. Я посмотрел на него оценивающе, потом перевел взгляд на девок. Шпана. Безобидная и безмозглая.
Разговаривать с ними не хотелось. Абсолютно. Даже отвечать на простой вопрос.
Я развернулся и пошел дальше по мощеной улице. Сзади хмыкнули. Сухо зашуршала оттряхиваемая ткань. Наверное, уже делят куртку.
Пусть делят. Грязным — грязное.
У театра Вахтангова снова притормозил, глядя на старушку, плетущуюся вдоль колонн. Я узнал ее. Соседка с третьего этажа. Тогда, в прошлой жизни, она то и дело наведывалась к маме и доставала нудными разговорами про сталинские репрессии и разруху в современном демократическом обществе. Впрочем, четкого мнения ни по первому, ни по второму вопросу у нее не было, поэтому старушка просто поливала желчью всех и вся. Мама терпеливо выслушивала одни и те же наезды на прошлую и настоящую власть, а потом вежливо выпроваживала докучливую гостью.
Старушка тоже меня заметила. Заковыляла наперерез, обретая четкость, и махнула клюкой на манер
— Глеб, — щурясь и быстро жуя губами, пробормотала она. — Глеб, ты?
— Здрасьте, тёть Зин. Я тороплюсь.
— Туда торопишься? — Старушка повела клюкой себе за спину. — Нет там никого, ушли или сгинули. А твоя-то…
Она затихла, жуя губами.
— Что с Элей? — спросил я, чувствуя, как накатывает волна страха.
— Не ходил бы ты туда, Глеб, — покачала головой тетя Зина. — Плохо там. Не разберешь толком, что творится…
Не дослушав, я сорвался с места, побежал вдоль театральных колонн. Темный силуэт старушки остался за спиной. Слева, в переулке, мелькнули и растворились еще несколько призрачных теней. Брусчатка под ногами вдруг раскрошилась, превратилась в месиво из щебенки, песка и камня. Я едва не споткнулся, сбавил скорость.
Поперек улицы словно бульдозер проехал, забыв поднять ковш. Брусчатка была вспахана, резной фонарный столб свернут в дугу, скамейка искорежена. Возле противоположной стены серело с полдюжины крупных теней.
Не собираясь гадать, что здесь произошло, я свернул в проулок и, скользнув между невысоких домов, понесся через палисадник. За оградкам и, на газонах, возвышались заросли: какой-то колючий кустарник, бурьян, крапива. Запустение здесь чувствовалось гораздо сильнее, чем на самом Арбате. А главное, люди больше не выглядели бесплотными призраками, даже издалека.
Мужчина в потрепанной форме охранника махнул мне рукой и позвал:
— Куда летишь? В том квартале нет ничего, пусто…
Ноги понесли еще быстрее.
Это у вас всех там ничего нет, а у меня там Эля!
Из-за высоченного дерева показался знакомый балкон. Светло-зеленая краска потускнела, лак на перилах облупился, но стекла в комнате были целы. На кухне и в зале, кажется, тоже.
Скорее. Марта сказала, что если бы она была моей женщиной, то ждала бы, обязательно ждала. Девчонка болтала на эмоциях, но эти слова запали в душу, вонзились, глубоко вошли занозой. А за ними звучали другие, страшные… Борзого…
«Ее там нет».
Скорее всего, он обронил их бездумно, или напротив — осознанно солгал. А вдруг — не солгал? Ведь он, в отличие от Марты, здесь был… Правда, видел что-то свое…
Я с разбега ткнулся в запертые ворота и с силой толкнул калитку. Закрыта. Нужно обойти дом с другой стороны, чтобы попасть к подъезду.
Стараясь глядеть под ноги, чтобы не навернуться, я полез сквозь кусты, буйно разросшиеся под окнами. Ржавая водосточная труба на уровне плеча была разорвана, острые фестоны жести опасно торчали во все стороны. Я обошел трубу и завернул за угол. Впереди виднелась улица. Здесь уже все было знакомо и, в то же время, пугающе чуждо: сгнившие соседские машины, растрескавшийся асфальт с разросшейся выбоиной, пробившиеся вдоль бордюра побеги и островки травы. Получается, нетронутым все было только там, на Арбате. И люди там издалека казались призрачными тенями. А тут? Не тени?