Анаис
Шрифт:
Винсент не знает, в результате какой сделки Анаис оказалась во власти мсье Шарля. Она сама не знала. Ей, конечно, и не подумали об этом сообщить.
В середине восьмого класса она оставила школу мсье Чалояна и поселилась у мсье Шарля. Что до родителей Анаис, то они, как известно, жили далеко от всего этого. Папа-дипломат делал карьеру. Мама, как заведено, занималась галстуками и запонками представителя Франции и сама старалась поддержать честь страны своими платьями и прическами. На пятнадцатилетие Анаис получила бандероль с кружевными платочками, фотографиями, сделанными во время ее последних каникул,
Анаис только что выехала из пансиона, когда прибыла бандероль. Мсье Чалоян отправил сверток к мсье Шарлю. Он не стал бы лишать девочку драгоценного знака родительской любви. Впоследствии он пересылал ей все письма.
Когда Анаис явилась на авеню Анри-Мартен, она была во власти мсье Шарля. Нам она представила его своим крестным.
– Она в самом деле относилась к нему как к своему опекуну, – сказал мне Винсент, – так как уже не сомневалась, что ее родители умерли. Когда она приезжала к ним в Южную Америку на каникулы, мсье Шарль мысленно ее сопровождал. Он был там. Он существовал взаправду.
Винсент резко встал и облокотился на перила, повернувшись ко мне спиной. То, что ему следовало бы теперь добавить, скажу я. Эти слова не сорвутся у него с языка. «Она сделала его консулом Перу, – говорю я в свою очередь. – Она присвоила ему титул своего отца. А главное, – она его любит. Она любит его именно как отца. Любит за все испытания и унижения, которым он ее подвергает. День за днем, через новые страдания, он стал ее создателем. Он завершает то, что предпринял мсье Чалоян».
Этот последний знал уже с первого вечера, что ему нечего бояться со стороны девочки – ни того, что она воспротивится, ни того, что проболтается: кому она сможет довериться? К кому она была по-настоящему привязана, кроме тех, кто ее развращал?
IV
Однажды я провел вечер у друзей, живших в художественной мастерской на улице Кампань-Премьер.
Тогда я терзался банальным чувством заброшенности и той внезапной тишиной, которые обычно наступают после бурного разрыва. Мое одиночество было подобно шуму в ушах, которое я пытался заглушить каждый вечер успокаивающим жужжанием чьей-нибудь болтовни. Я шел то к одним, то к другим. Восстанавливал отношения с друзьями, с которыми давно не общался. Затягивал разговор, как только можно. Наиболее милосердные из привечавших ложились спать перед рассветом, оставив меня дремать на канапе в гостиной.
В ту ночь мне дали понять, что лучше провести ее в собственной постели, если я наберусь смелости преодолеть на такси два квартала, которые отделяли меня от моего жилища. Мне вызвали машину, и я оказался в лифте.
Там, в полусне, я почувствовал, что мир странным образом проваливается у меня под ногами в полной тишине: кабина не спускалась, а поднималась, и я удалялся от земли в натужном, но мощном взлете.
Тремя этажами выше я очутился на самой верхней лестничной площадке перед двумя женщинами в меховых манто, которые и вызвали лифт. Дверь квартиры позади них оставалась распахнутой настежь, словно обе створки раскрыло ураганом музыки, смеха и криков, доносившихся на лестницу.
В проем яркого света, который представляла собой раскрытая дверь в полумраке лестницы, на краткое время вписался силуэт. Это была девушка, танцевавшая
Одна из женщин в мехах открыла зарешеченную дверь кабины и сказала: «Вы приехали к самому разгулу безобразия. Желаю вам получить удовольствие».
Не помню, как я оказался в прихожей. Меня схватила за руку статуя из позолоченной бронзы и потащила в мастерскую. Это, наверное, и была та девушка, мелькнувшая в дверях. Она была голая, хотя и сплошь покрытая золоченой краской. На ее груди и животе проступил пот, притягивая свет и отбрасывая металлические отсветы.
Я был сонным и отупевшим, и без всякой тревоги и удивления, словно во сне, отдавался на волю самых нелепых событий. Соблазнительное золотистое видение потащило меня за руку к кучке людей, собиравшихся в мезонине. По лестнице поднимались девушки, голые, как моя танцовщица, или одетые лишь ради шутки в простую кружевную улыбку или чистый сетчатый обман.
Почти все гости теперь собрались в кружок в мезонине. На ковре у их ног сцепились два молодых человека, оба голые и покрытые потом. Зрители наблюдали за их борьбой и уже с минуту молчали. Слышались только тяжелое дыхание и хрипы атлетов. Я не сразу понял, что они занимались любовью. В свою очередь я затаил дыхание и завороженно смотрел. Еще ни разу мне не доводилось видеть совокупления мужчин.
Золотая или бронзовая девушка вывела меня из состояния гипноза, попросив ссудить ей «дозу». Поскольку у меня не было того, что ей требовалась, она оставила меня, чтобы попытать счастья в другом месте. Я отделился от кружка визионеров и снова вышел на лестницу. Подумал о том, что такси, вызванное полчаса назад, наверняка меня уже не ждет. Тогда я принялся искать телефон.
А может быть, я не нашел лучшего предлога, чтобы пройти через всю квартиру и, переходя из комнаты в комнату, перескакивать с одного видения на другое, как бывает именно во сне, не ища другого смысла, кроме необходимости обнаружить другие сплетенные тела каждый раз все в более сложных позах.
Ознакомившись со всеми способами совокупления, которым предавались в спальнях, ванных комнатах, на кухне, я вышел в главную комнату и сел на канапе, где временно не происходило ничего. Через несколько минут золоченая девушка села рядом со мной: мы, в некотором роде, были старыми знакомыми. Уверенная в том, что я дал ей первые «дозы» в этот вечер, она решила отблагодарить меня, щедро покрывая меня своей позолотой.
Мимо проходили люди и смотрели на нас, пока она решительно, не теряя времени даром, меня раздевала. Я не сопротивлялся, так как ни на секунду не верил в реальность происходящего. Я с любопытством наблюдал за тем, как крепнет наслаждение, которое юная женщина задалась целью вырвать у меня сильной рукой.
Мое совсем свежее, еще неправдоподобное одиночество давало мне чувство того, что отныне я освобожден от всякой ответственности. Уже несколько недель мое существование состояло из поступков, лишенных последствий, в совершенно иллюзорном мире, а в ту ночь случай привел меня в самую глубь галлюцинации, которой я не прерывал – возможно, из беспечности, – не стараясь проснуться. Ибо я был уверен, что сплю, что мне снится сон, а вокруг меня – другие спящие, которым, что меня ни в коей мере не удивляло, снится тот же сон, что и мне. А может быть, я предпочитал считать, с еще большей вероятностью, что уснул в лифте и через странное сопряжение случайностей попал в чей-то сон.