Шрифт:
Михаил Емцев, Еремей Парнов
Аналогия
"Это повесть о путях познания... в этой
повести я стремился показать, как один и тот
же действительный факт удается конструировать
различными путями..."
К.Чапек
Акимчук не умел и не хотел себя обманывать. Он знал, что все кончено. Казалось бы, время должно было притупить боль, сделать ее не такой острой, но - странно!
– чем дальше уходил звездолет от того места и той минуты, тем осязаемей становился мутный, подкатывающий
Надежды не было, да и не могло быть. Но вопреки логике, вопреки рассудку Акимчук поймал себя на мысли, что не хочет, не может лететь к Земле. Словно в груди еще теплился, тускнея от времени, шаткий огонек надежды. И Акимчук понял, что пожирающая пространство скорость слишком быстро и беспощадно погасит этот мерцающий язычок.
Акимчук подумал о друзьях. Не о тех, которые остались там навсегда, - о них он думал неотступно, - а о тех, которые были рядом. Он понял, что каждый из них так же мучительно пытается логическими доводами заглушить инерцию сердца.
В рубке прячется глухая космическая тишина. Но чуткий слух Акимчука улавливает едва слышное мелодичное дребезжание, время от времени возникающее за панелями счетных устройств.
"Может, где болт отвинтился, а может, облицовка, как прошлый раз, отстала и вибрирует, - думает Акимчук, - надо бы пойти, посмотреть..."
Но он не двигается, потому что понимает, что сам себе придумывает работу. За работой легче...
Усталость многопудовой штангой прижимает его большое тело к уютному креслу. Трудно шевельнуть рукой, двинуть ногой. Ноги особенно ощущают сладковатую тяжесть усталости.
Неприятное ощущение... Акимчук хмурит брови и смотрит, на свое отражение в стекле аппаратуры. Он видит большой квадратный лоб с двумя выпуклостями, исчерченные морщинами щеки, тяжелый подбородок и безгубый рот, твердый и узкий, как лезвие ножа. Под нависшими бровями угольками светятся маленькие глаза. Акимчук вздыхает и опускает взгляд вниз. На гладких поручнях кресла лежат его большие руки со вздувшимися венами и сильными толстыми пальцами.
– Стар я, ох и стар, - негромко говорит себе Акимчук. Мысли его, уйдя от главной темы, трудной и неприятной, скользят прихотливым ручейком.
Столько лет в космосе! Столько лет тяжелого космического труда вдали от близких, родных, друзей и недругов. Мы, шутя и гордясь, обрекли себя на жизнь среди металла и пластмассы, нашим верным другом стал кибернетический мозг, нашим незаменимым помощником - механический робот. Мы смеялись и плакали от восторга, впервые отрываясь от Земли, теперь мы плачем каждый раз, когда видим ее изображение. Когда-то моряки обклеивали свои каюты портретами полуобнаженных актрис, у космонавта лучшим украшением кабины стала фотография земного шара. Изгнание, добровольное изгнание, совершенное во имя науки,
Нет, пожалуй, слава, жажда известности, стремление к отличию, - все это умерло в первом же репсе. Слишком величествен космос. Пространство стирает с человеческой души страстишки и слабости, как мокрая тряпка - мел.
"Мы возвратились домой, притихшие и пристыженные, а земляне нашли нас снисходительными и величавыми, - писал много лет назад звездолетчик, побывавший в космосе еще в начале эры звездных полетов.
– Переоценка ценностей сильнее коснулась тех, кто улетел, а не тех, кто остался".
Как ни тяжело нам было, закрыв глаза, думает Акимчук, головы наши работали четко и трезво, а руки действовали уверенно. Мы выполняли свой долг. Но когда мы возвращались на Землю, нам все труднее было говорить с людьми. Ведь они так быстро рождались и умирали.
И мы снова рвались в космос. Так постепенно из водителей звездолетов мы стали жильцами космоса, его старожилами. И в то же время каждый из нас в течение столетних перелетов вынашивал свою идею, которая когда-нибудь может оказаться нужной науке и человечеству.
Перед последним перелетом руководитель Института звездной навигации долго сверлил меня глазами.
– Акимчук, вы наш ветеран. Мы хотим предоставить вам бессрочный и давно заслуженный отдых.
– Он мне не нужен. Я хочу умереть в космосе.
Красивые и лживые слова. Пока я не хочу умирать ни в космосе, ни дома. Я хочу найти другую жизнь, любую жизнь, зарожденную в ином мире, где о Земле ничего не известно. Не живую материю, как называют ее биологи, а мыслящих разумных существ.
Ни марсианские чахлые папоротники с их синюшной листвой, ни венерианские гады, ни воздушные черви с планеты Гор меня не пленяют. Мне нужна жизнь мысли, жизнь интеллекта, с которым можно было бы вступить в контакт, обменяться чувствами, идеями, даже подраться, если это станет необходимо.
Но пока... Пока еще ни один звездолет не вернулся домой с весточкой о других разумных существах.
А сколько мы потеряли умных и талантливых друзей в этих бесчисленных перелетах? Вот и сейчас... Гибель пятерых мне кажется каким-то скрытым возмездием за нашу неспособность предвидеть опасность.
– Ты не спишь, Иван?
– в кабину входит Ярцев.
– Какое тут...
– тихо отзывается Акимчук, не поворачивая головы.
Ярцев садится на свободное сиденье. Акимчук внимательно разглядывает худые ввалившиеся щеки Ярцева, прозрачные серые глаза и светлый ежик волос над высоким лбом. Как он еще молод...
– Ну, что скажешь?
– А что бы ты хотел услышать?
Они надолго замолкают. Ярцев шелестит страницами большого иллюстрированного журнала.
– Как Лев?