Андердог
Шрифт:
— Странно почему я раньше до этого не додумалась. Старею… Ты тоже хорош…
Арен недоуменно уставился на старуху.
— Ладно, — махнула она рукой. — Сейчас объясню. Вижу от тебя толку ноль… Пока единственный выход из положения — это артефакты Древних.
— Ты хочешь сказать…
— Именно… Это единственные предметы, которые не имеют ограничений. Они вообще без требований. Только сам понимаешь… Такие вещи редкость и стоят недешево. Хотя твоему сыну хватит и двух-трех предметов с плюсами к основным
Старуха еще что-то говорила, но Арен слушал ее вполуха. Он уже прикидывал, где и как будет покупать артефакты Ушедших. О деньгах он не думал… Жизнь его сына — вот главная ценность…
Спустя 14 лет…
— Тяжеленный, зараза! — периодически пуская газы и матерясь сквозь зубы, толстый грузчик тащит массивное кресло к входной двери.
«Трон» моего прадеда. Отец любил сидеть в нем после ужина, покуривая трубку и вытянув ноги к камину. В такие часы он был очень благодушно настроен и мне перепадало много историй, сказок и легенд…
— Да, здесь вся мебель такая! — вторит ему раздраженный голос из столовой.
— Старинное дубовое кресло — одно, — не обращая внимание на ругань и пердеж грузчиков, спокойным голосом сообщает банковский клерк. В длинных сухих пальцах порхает белое гусиное перо, аккуратно описывая каждый выносимый предмет из дома. Три листа уже полностью исписаны мелким каллиграфическим почерком.
Из кухни появляется жилистый бородач. В дрожащей руке треснувшая супница. Мутный взгляд красных глаз останавливается на тощей фигуре клерка.
— Этот хлам тоже забираем?
Любимая супница моей матери. Каждый раз, когда она ставила ее на стол, мы слышали одну и ту же присказку. Мол, ну и что, что треснувшая! Зато суп долго не остывает! Отец, когда мама убегала на кухню за новым блюдом, шепотом объяснял мне, что женщинам вообще очень сложно расставаться с вещами. При этом он, улыбаясь поглаживал свою старую жилетку, которую, к слову сказать, мама периодически грозилась выбросить.
Клерк оторвал взгляд от записей и взглянул на бородача. В маленьких близко посаженых глазках, читается явное презрение.
— Токс, — проскрипел он. — Что в простой фразе: «выносить всё из дома и грузить на телеги», конкретно тебе непонятно?
— Дык она же… — попытался возразить Токс, но вошедший в дом гигант его грубо перебил:
— Захлопни пасть, Токс и делай, что тебе велено! Да пошевеливайся!
Бородач, вжав голову в плечи, попытался прошмыгнуть к выходу.
— Куда это ты собрался? — рыкнул гигант.
Токс непонимающе уставился на своего босса. Тот стоял в проходе, скрестив руки на груди и вывалив объемное пузо вперед.
— Ты мне что тут по одной супнице таскать собрался? А, ну, марш, обратно на кухню и загрузись,
Токса словно ветром сдуло.
— Господин Дрегер, вам бы стоило тщательней выбирать персонал, — ехидно заметил клерк.
— Тебя забыл спросить, хорек архивный, — беззлобно отмахнулся пузатый Дрегер и направился в родительскую спальню, небрежно задев рукой записи худого клерка.
Белые листы, словно стая испуганных голубей выпорхнули у того из рук и рассыпались по полу. «Хорек архивный» по-женски громко ахнув, бросился собирать свое богатство. Тело его тряслось от негодования, а на длинном птичьем носу повисла зеленая сопля.
Судорожно ползая по полу, клерк бурчал проклятия в адрес грузчиков-идиотов и их хама предводителя. Словно издеваясь над унизительным положением крючкотворца, из столовой грохнуло наглое ржание нескольких луженых глоток. Лицо клерка мгновенно стало багровым, а на уголках маленьких глаз выступили слезы обиды.
Наконец, сухие пальцы бережно привели в порядок бумаги. Клерк, придерживая чернильницу, висящую на шнурке на шее, поднялся с колен. Стряхнув правой рукой пыль со штанов и одернув несколько раз сильно ношеный, но аккуратный сюртук — писарь успокоился.
Именно в этот момент наши взгляды встретились…
Я сидел на кухонной табуретке в углу прихожей и ожидал своей участи. То, что наш дом забирает банк в уплату долга, я узнал только вчера. К слову, на следующий день после гибели родителей в местной шахте.
— Что уставился, недоделанный? — прошипел клерк.
Точно хорек, хмыкнул я про себя.
— Тебе смешно? — в глазах «хорька» смесь искреннего недоумения и злости. — Ведь все, что происходит сейчас — это твоя вина!
Не понял… О чем это он?
— Ха-ха! Вижу, ты не врубаешься?
На пороге родительской спальни появился Дрегер в охапку с маминой вазой. Он хмуро посмотрел сперва на меня, затем на клерка.
— Заткнись, крыса канцелярская! — рыкнул он. — Если не оставишь в покое мальца, пойдешь домой без зубов!
Ободряюще подмигнув мне, пузан вышел из дома.
Судя по гневно искривленным губам, «хорек» хотел что-то ответить, но возглас сверху прервал так и не начавшуюся тираду.
— Не надо, Сакис. Лучше промолчи.
Мы вместе подняли головы. На лестнице, ведущей на второй этаж, стоял клерк. Лысая, как колено, голова склонена над записями. Полные губы шевелятся в такт записываемым буквам. Чернильница не висит, а стоит на животе.
— Но Велен! Ты же видишь! Это абсолютное неуважение к сотруднику банка! — взвизгнул «хорек» Сакис.
— Не надо, — повторил толстый писарь и продолжил спуск по лестнице, при этом продолжая что-то записывать. А потом, оторвавшись от бумаг, добавил:
— И действительно, оставь пацана в покое. Он не наша забота.