Андрогин
Шрифт:
Умирать инквизитор не хотел. Его тело хотело жить, совокупляться с покорной и нежной наложницей, вкушать вкусные блюда, приготовленные специально выписанным из Неаполя поваром, и пить густое кипрское вино. Перед его внутренним взором вновь возникло раздутое мертвое лицо сегодняшнего утопленника. Он, наверное, тоже любил жизнь и ее маленькие радости.
– Пойдем, проведу тебя, – обратился инквизитор к Рикардо, нажимая ногой на рычаг под столом и тяжело поднимаясь с кресла. – Собери для меня все, что можно узнать о масонах. Все-все, что тебе удастся узнать. Не жалей денег и будь осторожным. Я буду ждать тебя в этот же время ровно через три дня.
Констанца уже в первую неделю после ареста потеряла счет дням. В конце концов
Потом она просыпалась и понимала, что все это всего лишь бред. Что она ни на миг не покидала своей камеры. В ней стояла жаркая духота, но тело Констанцы не реагировало на жару ни потом, ни жаждой. Приносили теплую невкусную воду, она ее выпивала, но легче не становилось. Все время она думала о предстоящих пытках, о том, что не выдержит их, что нарушит клятвы и раскроет инквизиторам масонские тайны. Констанца пробовала биться головой об стену, но не потеряла память, а лишь набила шишки и обвалила штукатурку.
Время от времени в ее смешанных с реальностью видениях появлялся Григорий. Он молчал, и она понимала, что это не просто молчание, а загадочная «священная немота», которую проповедовали суровые отшельники со склонов Святой горы. Она просила у него прощения за все свои обвинения и омыла свое философское покаяние половодьем слез. Как реальных, так и сотканных из астральной влаги. Но Григорий не вышел навстречу ей из ледяного панциря своего безмолвия, а только смиренно и грустно смотрел на нее. Этот взгляд она ощущала кожей, ежилась под ним, как под кнутом заплечных дел мастера. Но потом образ Григория отступал и сменялся другими видениями. К ней приходила Лидия, к которой она стремилась и которую звала каждой клеткой своего тела. Образ словенки приносил ей утешения Венеры, и Констанца не отказывалась ни от одного искушения во время тех похотливых грез, когда ее тело получало неземное наслаждение и содрогалось в бесчисленных оргазмах. Она ощущала, как эти утешения ослабляют ее и без этого ослабленное тело.
«Ну и пусть, – решила она. – Лучше сейчас умереть с голоду и изнурительных истечений любовного сока, чем потом извиваться и кричать, сидя на кровавой «кобыле», и умирать под насмешки и похотливые взгляды мракобесов. По крайней мере, тогда все тайны братства умрут вместе со мной».
Иногда видения переносили ее на заседания ложи, и она слышала голос Досточтимого мастера, который спрашивал:
– Ou se tiennent les Apprenties?
– Au Septrention, parce qu'elles ne peuvent soutenir qu'une faible lumiere [117] , – отвечала она.
117
Где находятся Ученицы? – На Севере, так как они могут выдержать только слабый свет (франц.).
«Только слабый свет, нежный свет, тихий свет, свет весенний и осенний, свет последней Стадии», – шептала она, ощущая, как ей открывается новая, неожиданная сторона ритуальных формул вольных каменщиков. Ее предупреждали. Ей советовали
Иногда в ее воспоминаниях всплывал тот день, когда она получила посвящение в Chambre de reflexion [118] , где она три года тому назад простилась со своей профанской жизнью. Там, в Пещере размышлений, Второй эксперт спросил ее:
118
Пещера размышлений (франц.).
– Si vous etiez a l'heure de la mort, dites-nous quell serait votre testament? [119]
«Я б написала, – отвечала она теперь, – всем сестрам, всем профанкам, мечтающим стать сестрами, чтобы они никогда, никогда, никогда не взваливали на себя бремя, которое не смогут вынести на слабых женских плечах!»
Во время одного из таких видений Констанца ощутила рядом с собой чье-то невозможное присутствие. Она увидела незнакомого мужчину. Сначала ей показалось, что это брат, на бедрах которого завязан запон. Но спустя минуту она осознала, что никакого запона на мужчине нет, что это враг – мелкий служащий местного Трибунала, мерзкого сборища мракобесов и фарисеев.
119
Если бы вы оказались на пороге смерти, что бы вы написали в своем завещании? (Франц.)
«Чего ты от меня хочешь, чудовище?» – мысленно вопросила Констанца, но ей не хватило сил, чтобы произнести эти слова покрытыми коркой губами.
– Не бойтесь меня, синьора, – неожиданно прошептал враг. – Меня зовут Тито. Я на вашей стороне, я ваш брат. Мы боремся за вас и не дадим вас в обиду. Дож, сочувствующий нам, категорически запретил поддавать вас пыткам. С завтрашнего дня вас начнут кормить. Но употребляйте только ту пищу и воду, которую вам будет приносить одноглазый надзиратель, и ни в коем случае не прикасайтесь к другим подношениям. И все будет хорошо. Вскоре вас, как подданную империи, выдадут австрийцам. По дороге мы вас освободим. Держитесь, синьора.
«Слава Великому Архитектору, пыток не будет!» – успела подумать она перед падением в угольно-черную пропасть забвения.
В тот же день, когда Кондульмеро узнал об опасности, грозящей ему со стороны Марса в созвездии Девы, а секретарь Тито открылся Констанце, в Венецию, под видом странствующего негоцианта, прибыл русский тайный агент Авенир Хвощов. Тот самый офицер, которого так ждал Макогон. Он приплыл из Хаджибея [120] на турецком баркасе, имея четкие инструкции канцлера Бестужева и резидента Обрескова. Едва распаковав дорожные чемоданы, Хвощов приступил к исполнению своих секретных обязанностей.
120
Современная Одесса.
Он беседовал с каждым агентом наедине в подземелье старого склада, расположенного в районе Санта Кроче. Когда-то здесь держали пряности. Камни до сих пор хранили дразнящие запахи корицы и перца. Хвощов восседал на застеленном бархатом огромном сундуке, как на престоле, принимал отчеты и раздавал наряды. Григория он встретил приветливо, предложил присесть на скамейку, освещенную солнечными лучами, падающими из узкого окна, расположенного под потолком склада. Лицо Хвощова оставалось в полумраке. Григорию оно показалось круглым циферблатом, на котором, показывая без четверти три, застыли стрелки напомаженных гвардейских усов.