Андроид Каренина
Шрифт:
И смерть, как единственное средство восстановить в его сердце любовь к ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в ее сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей. Как жалела она теперь о том, что поддалась животному инстинкту самосохранения и вступила в борьбу с пришельцем — с горечью смотрела она сквозь разбитое окно и желала, чтобы еще одно чудовище пришло за ней.
Теперь было все равно: лететь или не лететь на Луну, получить или не получить от мужа развод — все было ненужно. Нужно было одно — наказать его.
Она лежала в постели с открытыми глазами,
«Как мог я сказать ей эти жестокие слова? — будет говорить он. — Как мог я выйти из комнаты, не сказав ей ничего? Но теперь ее уж нет. Она навсегда ушла от нас. Она там…»
Вдруг тень ширмы заколебалась, захватила весь карниз, весь потолок, другие тени с другой стороны рванулись ей навстречу; на мгновение тени сбежали, но потом с новой быстротой надвинулись, поколебались, слились, и все стало темно…
«Смерть!» — подумала она. И такой ужас нашел на нее, что она долго не могла понять, где она, и долго не могла дрожащими руками найти спички и зажечь другую свечу вместо той, которая догорела и потухла.
«Нет, все — только жить! Ведь я люблю его. Ведь он любит меня! Это было и пройдет», — говорила она, чувствуя, что слезы радости возвращения к жизни текли по ее щекам.
И, чтобы спастись от своего страха, она поспешно пошла в кабинет к нему.
Он спал в кабинете крепким сном. Она подошла к нему и, сверху освещая его лицо, долго смотрела на него. Теперь, когда он спал, она любила его так, что при виде его не могла удержать слез нежности; но она знала, что если б он проснулся, то он посмотрел бы на нее холодным, сознающим свою правоту взглядом, и что, прежде чем говорить ему о своей любви, она должна бы была доказать ему, как он был виноват пред нею. Она, не разбудив его, вернулась к себе и после второго приема опиума к утру заснула тяжелым, неполным сном, во все время которого она не переставала чувствовать себя.
Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей в сновидениях еще до связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее. Однако в этот раз во сне был подан знак, печальный знак: немая Андроид Каренина пела заупокойную мессу о предательстве. И Анна проснулась в холодном поту.
Теперь она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты. Он взглянул на нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать письмо. Анна повернулась и медленно пошла из комнаты. Он еще мог вернуть ее, но она дошла до двери, он все молчал, и слышен был только звук шуршания перевертываемого листа бумаги.
— Да, кстати, — сказал он в то время, как она была уже в дверях, — Луна теперь закрыта для нас. Мне доложили, что руководство Министерства отдало приказ перекрыть все дороги к отправочной станции и что теперь Солдатики заняли все терминалы на подъездах и разворачивают путешественников. Теперь наше единственное спасение, и я не лукавлю, говоря, что шансы не в нашу пользу, убедить совет Министерства отменить решение Каренина. Анна, настал момент заключить мир со всем остальным миром, каким бы он ни был.
— Вы можете это сделать, но не я, — сказала она, оборачиваясь
— Анна, эдак невозможно жить…
— Вы, но не я, — повторила она.
— Это становится невыносимо!
— Вы… вы раскаетесь в этом, — сказала она и вышла.
Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова, он вскочил и хотел бежать за нею, но, опомнившись, опять сел и, крепко сжав зубы, нахмурился. Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то раздражила его.
«Я пробовал все, — подумал он, — остается одно — не обращать внимания», — и он стал собираться ехать в город, решившись подать в Министерство прошение о помиловании, но на этот раз не от пары, а от собственного лица.
Глава 15
«Уехал! Кончено!» — сказала себе Анна, стоя у окна; и в ответ на этот вопрос впечатления мрака при потухшей свече и страшного сна, сливаясь в одно, холодным ужасом наполнили ее сердце.
«Нет, это не может быть!» — вскрикнула она и, перейдя комнату, крепко позвонила. Ей так страшно теперь было оставаться одной, что, не дожидаясь прихода человека, она пошла навстречу ему.
— Узнайте, куда поехал граф, — сказала она.
— Что? Кто? — спросил Петр.
— Граф! Граф Вронский, дурачина!
Человек отвечал, что граф поехал в конюшни.
— Они приказали доложить, что если вам угодно выехать, то коляска сейчас вернется.
— Хорошо. Постой. Сейчас я напишу записку. Беги с запиской в конюшни. Поскорее.
Она села и написала:
«Я виновата. Вернись домой, надо объясниться. Ради бога приезжай, мне страшно».
Она запечатала и отдала человеку, который в растерянности смотрел на нее некоторое время.
— Это записка! — закричала Анна. — Передай ее графу. И быстрее!
Ах, как же трудно было без роботов!
Она боялась оставаться одна теперь и вслед за Петром вышла из комнаты и пошла в детскую.
«Что ж, это не то, это не он! Где его голубые глаза, милая и робкая улыбка?» — была первая мысль ее, когда она увидала свою пухлую, румяную девочку с черными вьющимися волосами, вместо Сережи, которого она, при запутанности своих мыслей, ожидала видеть в детской. Девочка, сидя у стола, упорно и крепко хлопала по нему пробкой и бессмысленно глядела на мать двумя смородинами — черными глазами. Ответив няньке, которую они наняли вместо II/Няньки/65, что она совсем здорова и что завтра уезжает в деревню, Анна подсела к девочке и стала пред нею вертеть пробку с графина. Но громкий, звонкий смех ребенка и движение, которое она сделала бровью, так живо ей напомнили Вронского, что, удерживая рыдания, она поспешно встала и вышла.
«Неужели все кончено? Нет, это не может быть, — думала она. — Он вернется. Но как он объяснит мне эту улыбку, это оживление после того, как он говорил с ней? Но и не объяснит, все-таки поверю. Если я не поверю, то мне остается одно, — а я не хочу».
Она бесцельно ходила по дому.
«Кто это?» — думала она, глядя в зеркало на воспаленное лицо со странно блестящими глазами, испуганно смотревшими на нее.
«Да это я», — вдруг поняла она, и, оглядывая себя всю, она почувствовала вдруг на себе его поцелуи и, содрогаясь, двинула плечами.