Ангелоиды сумерек
Шрифт:
Вы, наверное, думаете, что мы с ней потихоньку сошлись? Вот уж нет. Хотя у сумрачников это происходит совсем не так, как у прежних людей. Самое главное – ласки, объятия, игра жал на грани взаимного опустошения, нечто вроде сложнейших гимнастических игр – а финального аккорда вообще может не быть. Кстати, я не раз убеждался, что по сравнению с прочим он дарит не так уж много радости. В часы покоя мы стараемся всячески услужить друг другу, именно это выдаёт состоявшихся партнеров. Что греха таить, подобное было у меня и с Марией, и с Бет, и, так сказать, параллельно с ними обеими. Хотя в такой
Во всяком случае, когда меня выбрала девочка, с прежними играми было покончено. Причём жёстко и без малейшего сожаления.
А с нею – даже не начиналось.
– Ты что, в самом деле считаешь эту глиняную Еву своей плотской дочерью? – с юмором спрашивал Хельмут во время своих кратких визитов.
– Не больше, чем старина Адам, – парировал я. – И почему тогда про Лилит не вспомнить? «Я равная тебе» и прочее?
– Ева и она – две в одной, – ответил Хельм. – И это прекрасно. Неужели ты полагаешь, что такое даровитое дитя природы, как Абсаль, так и будет под тебя стелиться и не проявит характер?
– Да ко всем воронам! Пускай проявляет. Я попросту не знаю, с какой стороны к ней подступиться. Иногда мне кажется, что у нее не только во рту – и в противоположных местах устроено не так, как у всех людей.
– В обоих, – усмехнулся мой оппонент. – Язычок у нее, и верно, как у соловья или иной певчей птички. Тоненький такой и не свёртывается.
Я было хотел треснуть его промеж ушей – но сдержался. Физически я был теперь куда сильнее, не то что в начале нашего знакомства. Да и сам был виноват, что ни говори.
– Это новое творение, – задумчиво прибавил он. – Мы-то с тобой, да и все прочие – старое. Хотя и сильно моди… модифицированное.
Как почти всегда, наш Хельм запинался на всех сколько-нибудь сложных терминах. Я так считаю – в качестве своеобразного извинения за общую грубость выражений.
– В том-то и беда, – ответил я. – Взрослеет не так, как положено, мыслит самым непостижимым образом… Только ухватишь в ней какую-нибудь закономерность – ан всё прахом. Опять же и прочие насельники здешних мест – нянчатся с ней, как с новой игрушкой, внушают свои принципы. А ей, может быть, надо свои выработать. В прежнем одиночестве.
Он посмотрел на меня, будто впервые увидел. Нет, впервые понял, кто я есть. И совершенно без обычного своего притворства.
– Анди… Пабло. Ты ведь тоже не прежним собой вернулся из отшельников. Любой человек, да что там – любой сумр ответил бы тебе, что личность вызревает среди себе подобных. Но это не так. Ты веришь в то, о чем обмолвился?
Я крепко задумался.
– Или хочешь сказать – просто так сказанул? Ничего просто так не бывает, уж я тебя уверяю.
– Нет, – наконец ответил я. – Там, на моём острове, я выучился такому, что и словами не передашь. Быть со всем едино. Вот так, наверное, хоть это и не очень грамотно выражается.
Я суммирую наши беседы для удобства. На самом деле они тянулись без больших перерывов месяца полтора.
Пока, наконец, я не задумался о том давнем предложении Георгия Валентиновича.
Мы с Марией, разумеется, навещали его, хотя и чётко порознь. Вначале из-за моей отлучки, потом – чтобы у сторон не возникало соблазна. В последний месяц он окреп настолько, что уже пробовал подняться, держась за стену, и во всяком случае садился. Правда,
– Со смертными такое происходит в их последний день.
– Надолго же это у него растянулось, однако, – пробормотал я. – Слушай, не бери лишнего в голову.
– Пабло, мы ведь его собой кормим. А мы вечные.
Ну конечно, а сумры сохраняют себя, даже если их распылить в маленькую спиралевидную туманность: благодаря связи между частицами.
В общем, когда я взял с собой Абсаль, чтобы она конкретно заценила ситуацию, я ни о чём таком вовсе не думал. Хотел дать ей возможность обновить натуральную кашмирскую шаль с кистями и богатым огуречным узором по всему полю, показать ей добротно законсервированную сумрами столицу, а более того – здешний ручной лес, дать полюбоваться октябрьскими красотами, старым домом, библиотекой. В общем, всякое такое. Что Гэ Вэ произведет на нее впечатление и вызовет острый приступ сочувствия, можно было вполне догадаться.
А он сам… Разумеется, он нам обрадовался. Сидел, опираясь на стену, и заранее улыбался навстречу.
Абсаль в единый миг бросилась к нему и взяла его руки в свои.
– Девочка, ты ведь понимаешь. Ты сама в какой-то мере из них, – сказал он.
Она погладила его по небритой щеке – как бы удивляясь чему-то. Но вовсе не грубой мужской щетине.
– Один из Лесных его зовёт, Хайй, – сказала она. – Помнишь тот высокий ясень, весь из бледного золота? Отпусти.
Понять, что имеет в виду это детище лани, труда не составило.
– Девочка моя, одному не под силу забрать такую полнокровную жизнь. Ты мне явно не подмога в деле. И просто – не хочу я.
– Встреча с Симургом сделала тебя очень сильным, – возразил Георгий Валентинович. – Да тебе и не надо пить меня до самого донца. Я постараюсь выложить наверх всю информацию о книгах, чтобы тебе уж точно ее принять. Они тоже хотят себе нового владельца – нетронутого. Может быть, вообще владелицу.
Рассмеялся.
– Пабло, ты трусишь, как почти всегда. Ты ведь по себе знаешь, что это совсем не больно. А у меня вот-вот вся ремиссия кончится.
С трудом приподнялся, положил обе руки на плечи моего дафла и почти силком усадил рядом.
«Я… я уйду, хорошо? – спросила Абсаль. – Мне этому учиться не нужно».
«Нет уж. Не этому – так другому», – подумал я с силой.
И крепко поцеловал Георгия в шейную вену.
Крови при этом видно не бывает, даже если ты вовсе неопытен. И на лице его явно не выражалось никакой агонии – я понял, что это так и есть, едва вобрав в себя первую частицу книжных знаний. Он знал, что станет душой здешнего властелина леса; вместе они проживут не одну сотню лет, беседуя с другими такими же великанами и смотря вдаль их глазами, наблюдая карнавальную смену сезонов, выращивая у корней бурно шелестящую молодежь, – а потом окончательно уйдет наверх. Увидел я также со всей очевидностью, что и здесь, на Земле, люди иногда обращаются в деревья и что это их вторая, куда более долгая жизнь. Не все – некоторых едва хватает на куст терновника, иные предпочитают распылить себя по всей опушке в виде подлеска. Иные вообще при всей своей значительности так злы и ядовиты, что пребывание на земле становится для них, а также для других живых существ поистине чистилищем. В зверей и птиц, кажется, никто из людей не пробовал обращаться, считая их, к моему удивлению, низшим царством: мало размышляют, много суетятся.