Ангелы-хранители
Шрифт:
— Итак, Винс, чем тебе может помочь Электронный магистр?
— Ты можешь подключиться к полицейской компьютерной сети?
— Запросто.
— Меня интересуют дела о необычных убийствах, которые, возможно, были заведены со вторника в любом из полицейских управлений.
— А жертвы кто?
— Не знаю. Мне просто нужны сведения о необычных убийствах.
— В каком смысле «необычных»?
— Точно сказать не могу. Возможно… разорванное горло. Или растерзанный на куски труп. Как после нападения дикого животного.
Джонни
— Да, действительно дело незаурядное. Но о таких вещах, как правило, сообщают в газетах.
— Могут не сообщать, — произнес Винс, думая о целой армии сотрудников национальной безопасности, прилежно работающих, чтобы не просочилась в прессу информация о проекте «Франциск», и об опасном развитии событий в лаборатории Банодайн. — Об убийствах, наверное, станет известно, но полиция будет придерживать некрасивые подробности, чтобы все выглядело как обычное убийство. Поэтому из газет я не смогу узнать, являются ли жертвами интересующие меня люди.
— Ладно. Сделаю.
— Заодно проверь окружное управление по контролю над животными. У них могли появиться сведения о зверских нападениях со стороны койотов, кугуаров или других хищников и не только на людей, но также на всяких там коров, овец. Может быть, есть информация из какого-то района, скорее всего на востоке графства, где пропадали или были растерзаны домашние животные. Если наткнешься на что-либо подобное, отметь это для меня.
Джонни усмехнулся и спросил:
— Ты что, охотишься за оборотнем?
Это была шутка, и он не ждал ответа. Джонни не спросил, зачем Винсу нужна информация, и никогда не спросит, поскольку в его бизнесе люди не задают лишних вопросов. Конечно, Джонни любопытен, но Винс знал: Струна никогда не даст волю своему любопытству.
Винса сбил с толку не вопрос, а усмешка, с которой тот его задал. Зеленоватое мерцание дисплеев отражалось в глазах Джонни, на его влажных от слюны зубах, а также — хоть и в меньшей степени — в медных волосах. Он и так был безобразен, а это зеленое свечение делало его похожим на оживших мертвецов из фильма Ромеро.
Винс сказал:
— И еще одно. Я хочу знать, ведет ли хоть одно полицейское управление в округе поиск золотистого ретривера.
— Это что, собака?
— Ага.
— Пропавшие собаки — не дело полиции.
— Знаю.
— У нее есть кличка?
— Нет.
— Я проверю. Что-нибудь еще?
— Все. Когда будут результаты?
— Я позвоню тебе утром. Рано.
Винс кивнул:
— В зависимости от того, что тебе удастся обнаружить, мне, возможно, потребуются твои услуги и дальше. Каждый день.
— Детские игрушки, — сказал Джонни, повернувшись вокруг оси в своем вертящемся кресле и спрыгивая на пол с ухмылкой. — А теперь пойду трахну Саманту. Хочешь присоединиться? Такие два жеребца, как мы, из нее кисель сделаем, из этой сучки. Ну как?
Винс был благодарен этому жуткому зеленому свечению за то, что оно сделало незаметным
— У меня встреча, на которую я не могу опоздать.
— Жаль, — сказал Джонни.
Винс заставил себя выговорить:
— Это было бы интересно.
— Может быть, в другой раз.
Винса охватило брезгливое чувство. Ему очень сильно захотелось встать под горячий душ.
6
В воскресенье вечером, чувствуя приятную усталость от проведенного в Сольванге долгого дня, Тревис полагал, что уснет, как только его голова коснется подушки, но этого не произошло. Он не мог не думать о Норе Девон. Ее серых глазах с зелеными прожилками. Блеске черных волос. Изящной линии шеи. Музыкальном звуке голоса и ее улыбке.
Эйнштейн лежал на полу в прямоугольнике серебристого света, падающего в темную комнату сквозь окно. Тревис целый час крутился в кровати, переворачиваясь с боку на бок, и пес наконец забрался к нему в постель и положил кудлатую голову и передние лапы ему на грудь.
— Она такая замечательная, Эйнштейн. Одна из самых замечательных женщин, которых я когда-либо встречал.
Собака хранила молчание.
— И умная. У нее острый ум, она сама об этом знает. Нора понимает то, чего не понимаю я. Она умеет так рассказывать, что начинаешь смотреть на мир ее глазами и воспринимать его иначе.
Несмотря на неподвижность и молчание, ретривер не спал. Он внимательно слушал.
— Когда я думаю о том, что ее тяга к жизни, ум и чувства подавлялись на протяжении тридцати лет, мне плакать хочется. Тридцать лет в этом старом, мрачном доме. Боже правый! А когда я думаю, как она переносила все эти годы и не позволяла себе очерстветь душой, мне хочется обнять ее и сказать, какая она необыкновенная женщина — сильная, мужественная и замечательная.
Эйнштейн слушал не шевелясь.
На Тревиса вдруг нахлынул чистый аромат шампуня — он слышал этот запах, когда приблизился к Норе у витрины картинной галереи в Сольванге. Он глубоко вдохнул этот нахлынувший на него аромат, и сердце у него учащенно забилось.
— Черт меня дери, — сказал он. — Знаком с ней всего несколько дней, но, по-моему, уже влюбился.
Ретривер поднял голову и тявкнул, как бы подтверждая эту мысль и показывая, что это он стал причиной их знакомства и что теперь беспокоиться нечего, поскольку все пойдет само собой.
Тревис еще целый час говорил о Норе, ее наружности и походке, мелодичности голоса, уникальном видении мира и способе мышления, а Эйнштейн слушал со вниманием и искренним интересом, как может слушать только настоящий преданный друг. Тревис чувствовал необыкновенный душевный подъем. Он было уже поверил в то, что никогда не сможет никого полюбить. Да еще так сильно. Еще неделю назад его одиночество казалось непоколебимым.