Ангелы
Шрифт:
Я попробовала рассказать Шэю, но он не хотел знать.
– Забудь, – отмахнулся он. – Ты чувствуешь вину, но не позволяй ей победить себя. Подумай лучше об экзаменах. Осталось всего несколько недель.
И я подавила в себе необходимость выговориться, убедила себя, что поступила правильно. Вместо этого заставила себя посвятить урокам столько времени, сколько было возможно, по максимуму. Когда желание поговорить о нашем ребенке становилось нестерпимым, я спрашивала Шэя что-нибудь о Гамлете, или о поэзии Уильяма Йетса и он с готовностью разъяснял мне, в основном пересказывая учебники.
Каким-то образом я пережила экзаменационную
Сексом мы больше не занимались никогда.
В середине лета мы получили оценки за наши выпускные экзамены. Шэй справился отлично, а я сдала плохо. Не смертельно, но ведь я так упорно занималась, и все возлагали на меня большие надежды. Мои родители были сбиты с толку. Они тут же сделали вид, что мои плохие оценки совершенно неважны. Откуда им было знать, что я провела полтора месяца до экзаменов сидя в своей комнате и пытаясь расслышать воображаемый детский плач за ревом охранной сигнализации.
Последствия эхом отзывались еще долгое время. Почти сразу после того, как я избавилась от малыша, меня одолели вина и сожаление. Я стала думать, что иметь ребенка было бы не так уж плохо. В то же время я понимала, что если бы сейчас была беременна, то желала бы, чтобы беременности не было.
И так, и эдак меня раздирали противоречия. Я чувствовала, что имела право на этот аборт, но все равно мне было не по себе. Неважно, насколько праведно я проживу остаток жизни, все равно это будет со мной до конца. Я не могла подобрать правильное слово. «Грех» не подходит, поскольку он означал, что я нарушила чей-то закон. Но часть меня была сломлена. Я всегда буду женщиной, сделавшей аборт.
Меня охватило ощущение необратимости, я даже задумалась о самоубийстве. Только на несколько секунд, но в течение этого короткого времени я искренне хотела умереть. Как будто на веки вечные ко мне приковали какой-то стыдный и болезненный проступок. Это вам не прокол в водительских правах или запись о правонарушении, когда срок давности истекает через пять или десять лет. Здесь уже ничего нельзя исправить. Никогда.
И все же… Я чувствовала облегчение от того, что мне не нужно было воспитывать ребенка. Чего мне действительно хотелось, так это избежать всего, что предшествовало принятию ужасного решения. Это была моя вина. Перво-наперво мне вообще не следовало раздвигать ноги, но жизнь устроена не так, я понимала это и тогда. Мы становимся умнее, лишь когда все уже свершилось.
Время от времени по улицам Дублина маршировали противники абортов, выступая за то, чтобы аборт в Ирландии стал еще более незаконным, чем сейчас. Они несли обязательный атрибут католика – четки – и плакаты с изображением зародышей, которым не суждено было родиться. Мне приходилось отводить глаза. Но когда я слышала, как горячо они порицают аборты, мне хотелось спросить, был ли кто-то из них в ситуации, аналогичной моей. Держу пари, не были. Если бы они испытали все, что пережила я, то их возвышенные принципы, наверное, пошатнулись бы.
Что меня взволновало больше
В конце сентября Шэй уехал в Лондон поступать на журналистский факультет. Это всегда входило в его планы, поскольку ирландские университеты не предлагали обучение по выбранной им специальности.
– Это ничего не меняет, – пообещал он мне, когда мы прощались в порту, откуда отправлялся паром. – Я буду часто писать, а на Рождество увидимся.
Но он не написал ни одного письма. У меня было предчувствие, что такое возможно. Мне даже стало сниться, как я пытаюсь остановить его, чтобы он не уезжал. Но когда это случилось, я отказывалась верить. Каждый день я проверяла почтовый ящик. После ужасных семи недель ожидания, я зажала свою гордость в кулак, навестила его мамашу и отдала ей письмо для Шэя.
– Может, я посылаю письма не на тот адрес, – сказала я.
Но она проверила адрес, и он оказался правильным.
– А вам он писал? – спросила я и вздрогнула при ее словах, что, разумеется, он писал и у него там все хорошо.
Я пересмотрела свои надежды, и решила, что буду ждать, когда же он приедет на Рождество. С двенадцатого декабря я превратилась в ходячую адреналиновую бомбу. Постоянно ждала, что раздастся звонок телефона или в дверь позвонят. Но ничего не происходило. Я начала прогуливаться возле его дома на холме в надежде увидеть его. Меня трясло от холода и нервов. Как-то я заметила одну из его сестер, Фи, подловила ее и спросила срывающимся, дрожащим голосом, притворяясь равнодушной:
– А когда приезжает Шэй?
Она была сбита с толку и сообщила мне пренеприятнейшее известие. Он не приедет. Устроился работать на каникулах.
– Я думала, ты знаешь, – сказала она.
– Ну, просто я думала, вдруг все-таки есть шанс, что он выберется сюда на пару дней.
Я даже начала заикаться, настолько была унижена.
Пасха. Я подумала, что он приедет на Пасху. Но он не приехал. И летом тоже. Я ждала его намного дольше, чем обычно люди кого-то ждут. Обычно надежда умирает раньше.
Тем временем я нашла себе работу и завела новую подругу, Донну. Как и мои подружки Шинед и Эмили, она любила развлекаться, охотиться за мужчинами и хорошо проводить время. Иногда я увязывалась с подругами, и они убеждали меня ответить согласием, если какой-нибудь добрый малый приглашал меня на свидание. На большее они меня не подстрекали. Был один молодой человек по имени Колм, он подарил мне на день рождения зажигалку с выгравированной надписью, хотя я и не курила. Потом в течение полутора месяцев я встречалась с одним социальным работником, который без конца обходил все пабы, где работали его подопечные, и брал меня с собой. Он дал мне от ворот поворот, когда я отказалась переспать с ним. После него я встречалась с симпатягой по имени Антон. Странное имя с учетом того, что он не был иностранцем. Я была выше него на шесть сантиметров, и он постоянно хотел гулять со мной по улицам. С ним я даже легла в постель. Позже меня мучили подозрения, что я сделала это лишь потому, что мне некомфортно было стоять рядом.