Анка
Шрифт:
— А как же я сунусь к немецким солдатам?.. Они ж меня как партизана тут же шлепнут.
— А на этот случай существует пароль, условный знак. Помаши белым платком, и в тебя не станут стрелять. Но обязательно доставят к офицеру. Ты скажешь ему только два слова: фюрер-ост. Запомни.
— Фюрер-ост, — повторил Бирюк.
— Правильно. Все наши офицеры предупреждены. Любой из них сейчас же сообщит нам о том, что на таком-то участке появился наш сотрудник.
— Сюда сообщат? В Мариуполь?
— Туда,
— А зачем? — недоумевал Бирюк.
— Так надо. Для видимости. Надо все предусмотреть. В жизни бывают всякие непредвиденные случайности. А вдруг кто-нибудь из ваших хуторских неведомыми судьбами проникнет на тот берег? Он же сразу разоблачит тебя. А битый при всем народе, избежавший смертной казни будет у партизан вне подозрений.
— Ладно, — согласился Бирюк, — пускай немного вздуют. Стерплю для такого дела.
Полковник что-то сказал. Майор перевел.
— Господин оберст говорит, что когда наша армия перешагнет через Кавказские горы, а в предгорье будут ликвидированы партизанские отряды, ты получишь и деньги, и орден, и полную свободу. Поедешь, куда пожелаешь. Так что уж постарайся.
— Не сомневайтесь. Сработаю чисто.
— Верим, — майор посмотрел на часы и обратился к Зальцбургу: — Подкиньте его к хутору на машине.
— Здесь атаманская пролетка. Его на ней полицай привез.
— Нет, нет. Только на машине. Всего три часа осталось до рассвета.
— Будет исполнено. Ну, идем, — и Зальцбург шагнул к двери.
Бирюк последовал за ним, слегка прихрамывая и почти не опираясь на палку.
Бронзокосцы стояли перед помещением правления, окруженные солдатами. День был солнечный, морозный. Холод пронизывал до костей, но уйти никто не осмеливался, надо было ждать появления атамана. А он тем временем сидел у лейтенанта и пил чай с коньяком.
— Куда же это Бирюка командируют? — допытывался Павел.
— Не знаю. Тайна, — пожал плечами лейтенант. — Мне известно только, что твои полицаи должны немного «поколотить» его, ночью он поступает от тебя ко мне, я обеспечиваю ему свободный выход из хутора, а твои помощники должны распустить слух о том, что Бирюк бежал от грозившей ему виселицы.
— Нет, я уж сам вкачу ему оплеуху. Моим чертям доверять нельзя, могут вовсе прикончить.
— Ну, вот и все, пожалуй, что мне известно. Но это надо хранить в секрете. Смотри, не проболтайся.
— Что ты! Разве я не понимаю? Проболтаться, значит себе же самому навредить.
— Идем, а то твои подданные в сосульки превратятся.
— Черт
— И зеленоглазую Анку?
— Скоро и с ней сведу счеты. Только надо придумать для нее такую казнь, чтобы мертвые в гробу перевернулись.
— Ты, атаман, решительный человек. Не зря уважает тебя шеф.
Закоченевшие на холоде люди встретили атамана и лейтенанта хмурыми, ненавидящими взглядами. Павел поздоровался. Толпа безмолствовала.
— Скоты… Стадо баранов… — процедил сквозь зубы Павел и повысил голос: — Кого буду выкликать, отходи в сторону! — достал из кармана список, продолжал: — Марфа Яицкова!.. Фиен Краснов!.. Настасья Карпова!..
Двадцать три фамилии назвал Павел. Четырнадцать подростков, шесть женщин и трое мужчин отделились от толпы, сгрудились в сторонке. Кто-то заплакал, в толпе зарыдала женщина.
— Это что же, атаман, опять на каторгу? — загудел Бирюк, насупившись.
— Что, что? — впился в него злыми глазами Павел.
— Не для того избирали тебя атаманом, чтобы ты над народом измывался. Видать, хочешь весь хутор в Германию перекинуть?
— Я и тебя перекинул бы, да не заслуживаешь ты такой чести, сельсоветчик.
— Немецкая каторга — невелика честь!..
— Да помолчал бы ты… — зашептал кто-то сзади Бирюка.
— Что-о-о? — Павел подошел к Бирюку. Тут же подскочили к нему и полицаи. — Что ты сказал, холуй большевистский? Я предупреждал тебя, гадина, что, ежели ты еще раз… Вот тебе каторга! — и он, по-боксерски выбросив вперед кулак, ударил. Бирюка в лицо. — Обещал я на перекладину тебя вздернуть? Ну так я выполню обещание!..
Из носа Бирюка брызнула кровь. Он взмахнул руками и упал навзничь. Полицаи подняли его.
— Прикажете повесить?
— Ладно. Я добрый атаман. Даю ему двадцать четыре часа на замаливание грехов. А завтра, в тот же час, чтоб этот большевистский холуй уже болтался на перекладине. В подвал его!
Полицаи поволокли Бирюка во двор правления. В толпе послышались сочувствующие голоса женщин:
— Пропал Бирюк…
— Дурень, молчал бы…
— Вот так и Силыч за народ на висилицу пошел..
— Эх, горе-горюшко…
К Дому культуры подъехала машина. Солдаты помогли подросткам и женщинам взобраться в кузов. Мужчины поднялись на машину сами. Невольникам приказали сесть, по углам кузова встали четверо автоматчиков, и грузовик умчался.
— А вы чего ждете? — гаркнул Павел на хуторян. — Бирюка будем вешать завтра. Марш по домам!
… На лице Бирюка засыхала размазанная им кровь. Лейтенант посмотрел на него, усмехнулся.
— Умылся бы.
— Нельзя. Так убедительнее. Однако же и кулачок у Павла Тимофеевича аспидский.