Анка
Шрифт:
— Хорошая…
— Кто?
— Вы, сестрица… Ласковая… За таких… если уж смерть в горло вцепится… и умирать не страшно… Хоть вы и далеко от нас… в тылу… А тоже отдаете Родине силы… нам свою кровь… Тоже героини… — он умолк. Потом заговорил снова:
— Сестрица… в левом кармане гимнастерки… фотокарточка в конверте…
Ирина понимающие кивнула, отстегнула пуговицу, вынула из нагрудного кармана конверт, протершийся на углах, извлекла из него фотокарточку, и невольно залюбовалась миловидным девичьим лицом. Льняные волосы пышно курчавились. На уголке карточки наискосок было выведено ровным неторопливым
«Самому смелому воину.
Анастасия»
— Моя Настенька… Ребята присудили ее мне.
— Вы лично знакомы?
— Нет… но она мне будто родная… Переписываемся, — сержант устало смежил веки. — Как живая стоит передо мною… Знаете, сестрица, ведь я разведчик… — Он вновь открыл глаза. — Бывало, к немчуре в тылы… все сдаю командиру: документы, орден, медали, а карточку — с собой. …Лежу в кустах… в бурьяне… день, два, три… высматриваю… Так сказать, фиксирую… Взгляну на Настеньку и… легче становится… — Сержант помолчал. — А вот наши артиллеристы… так у некоторых на щитах орудийных… карточки девушек наклеены… Однажды двадцать три немецких танка… на дивизион полезли… А ребята поклялись перед девушками… И не пропустили… Семнадцать танков подбили… а шесть задом-задом… удрали восвояси. Если бы пять пушек… не вышли из строя… и остальным танкам верный капут был бы…
Сержант еще попросил воды. Ирина напоила его. Он умоляюще посмотрел на сестру.
— Вы можете исполнить последнюю просьбу умирающего?
— Почему «умирающего»? Вы будете жить и обязательно встретитесь с вашей Настенькой.
— Не надо, сестрица… обманывать. Знаю, что отхожу… не жилец я больше… Но смерть приму…
— Хорошо, родненький, исполню, — поспешила Ирина заверить его.
— Напишите обо мне Настеньке… Адрес на конверте… внизу. А еще такая просьба: пошлите на фронт… свою фотокарточку… Напишите: «Самому отважному»… Полевая почта направит ваше письмо в какую-нибудь часть… Пошлите, сестрица… И Настеньке! — последнее слово вырвалось у него с хрипом, он умолк, глаза заметно померкли. Сержант прошептал: — И Настеньке… — и перестал дышать.
— Ну-с, Иринушка, — мягким ласковым голосом произнес профессор, торопливо пробегая по коридору, — покажите-ка мне вашего…
Ирина закрыла руками лицо и ничего не ответила. Плечи ее вздрагивали.
Не одну смерть видела Ирина, не один боец умирал у нее на руках, но смерть разведчика особенно острой болью отозвалась в ее груди. Как ни тяжело бывало Ирине, какие горести ни приносила жизнь, она никогда не жаловалась. Чуткая, отзывчивая, девушка с сестринской добротой относилась к окружавшим ее людям, страдавшим от ран, и эту чужую боль носила, как свою, в мужественном и стойком сердце.
Ирина сидела за маленьким столиком в дежурке и перебирала истории болезней. Лицо ее горело, лихорадочно блестели влажные темные глаза, руки слегка дрожали. Она ничего не видела в шелестевших перед нею бумагах, все не могла отвести глаз от счастливой улыбки Настеньки. Фотокарточка незнакомой девушки стояла перед Ириной, прислоненная к чернильному прибору.
«Да, Настенька, счастливая ты. Тебе позавидовать можно. Ты была там, в огне и дыму, среди дорогих и близких нам тружеников
…Вот она идет по дымному полю. Заглядывает в глубокие траншеи, в тесные землянки и видит, как бойцы и командиры читают друг другу письма, разглядывают фотокарточки знакомых и незнакомых девушек. Как они радуются каждой строчке теплого письма, как нежно ласкают взглядом тех, кто с любовью к ним и с верой в победу смотрит на них с фотокарточек.
А вот артиллеристы… Пушки замаскированы. На щитах пушек — фотокарточки жен, сестер, матерей, подруг. От дождей и снега, от ветра и пороховой копоти карточки полиняли, выцвели, но пушкари смотрят на них и обретают новые силы для борьбы с врагом.
…Вот ползут немецкие танки. Артиллеристы клянутся не пропустить ни одного. Пушки, вздрагивая, бьют по врагу. Дымятся подбитые танки с черными крестами. Но из-за пригорка выкатывается новая бронированная волна. Рев пушек становится все яростнее, броня трещит, лопается. Танки не прошли…
Дорогие мои! Как хочется обнять вас всех, всех… исцелить ваши раны, дыханием сердца сдуть с ваших обветренных лиц пороховую копоть…
Легкий скрип двери прозвучал в ушах Ирины, как орудийный выстрел. Она вздрогнула и сжала в руке чью-то историю болезни.
— Это что же, Иринушка, — строго произнес профессор, — сорока восьми часов в сутки вам мало?
— Виталий Вениаминович… — она встала с табуретки, заметно волнуясь. — Вы до семидесяти двух часов продлили сутки… и тоже мало? Вы же работаете трое суток без передышки.
Профессор не носил бороды и усов. И когда он немножко сердился, то поднимал руку и согнутым указательным пальцем проводил по верхней губе, будто приминал воображаемый, непослушно топорщившийся ус.
— Но, но! — предостерегающе произнес профессор и примял верхнюю губу согнутым пальцем. — Я отлично отдохнул прошлой ночью, — он пристально посмотрел на Ирину. — Ваша бледность не нравится мне.
— Да нет же… Просто, я задумалась…
— Сейчас же отправляйтесь отдыхать.
— Виталий Вениаминович, я не могу оставить их, — кивнула она на палату. — Все тяжелые…
Профессор сжал губы, собрал на лбу морщинки, по-отечески ласково взглянул на Ирину и молча вышел.
Ирина распахнула окно. Стояла прохладная сентябрьская ночь. Свежий воздух приятно холодил ее пылавшее лицо. Она вернулась к столу, взяла чистый лист бумаги, обмакнула перо в чернила и решительно, торопливо начала писать…
Работникам полевой почты много раз приходилось обнаруживать среди обильной корреспонденции письма с короткими любопытными адресами: «На фронт. Самому храброму бойцу». Или: «На фронт. Вручить самому отважному воину».
Десятки таких писем были направлены пехотинцам, артиллеристам, саперам, минометчикам, бронебойщикам, зенитчикам, связистам. Письмо Ирины попало в БАО — батальон аэродромного обслуживания.
Авиаполк ночных бомбардировщиков У-2 базировался за Кавказским хребтом. Площадь аэродромного поля была невелика, но вполне позволяла легкому и неприхотливому самолету совершать взлет и посадку.