Анна

Анненская Александра Никитична

— Ну, много ждали, тридцать-то деньков подождем, — утешала ее Матрена. — Ведь надо все приготовить для дорогой гостьи; не увидим, как в хлопотах время пройдет!

— А все лучше бы в начале! — вздохнула Анна Федоровна. — Шутка ли, ждать целый месяц!

Матрена была права, говоря, что приезд Анны наделает немало хлопот и ей, и Анне Федоровне. Домик, в котором они жили, состоял из двух комнат и кухни. После отъезда внучки Анна Федоровна стала проводить все дни в кухне с Матреной, а через несколько времени перенесла туда и свою кровать: тоскливо ей было сидеть одной в комнатах, не оживлявшихся любимым детским голоском, да и прихварывать она начала частенько, — спокойнее и безопаснее казалось ей не разлучаться ни днем ни ночью с подругой всей

своей жизни. Кухня была достаточно просторна, чтобы служить обеим старушкам и спальней, и столовой, а гости, навещавшие их, не требовали для приема особой гостиной: это были крестьяне и в особенности крестьянки деревни, находившие после своих грязных, темных изб помещение Анны Федоровны роскошным. В богато убранной гостиной они, вероятно, не сидели бы так смело и непринужденно, как в этой кухне с нештукатуренными стенами и некрашеным полом; они не говорили бы так свободно и откровенно о всех своих делах, о всех своих скорбях, печалях и заботах. Анна Федоровна мало чем могла помочь своим бедным соседям, но жизнь, полная самоотвержения и горя, научила ее сочувствовать всякому страданию ближнего, научила ее находить слова утешения и отрады для всякого наболевшего сердца. А если нужен был какой-нибудь практический совет, как избыть беду, отвратить грозившую опасность или уладить запутанное дело, на сцену являлась Матрена. Крестьяне давно оценили ее здравый смысл, и нередко одного ее слова довольно было для решения их ссор и недоумений.

Так тихо, мирно жили старушки в своей «кухне», сами не сознавая той пользы, какую приносили окружающим, и часто со слезами вспоминали те счастливые времена, когда вся жизнь их была отдана заботам о двух существах, покинувших их. Обе они так привыкли к своей скудной обстановке, что не желали никакого улучшения ее и даже по нескольку месяцев не заглядывали в отделенные от них сенями комнаты домика. Садик, о котором Анна Федоровна так заботилась прежде, чтобы Аничка могла побегать и поиграть на ее глазах, около дома, да и цветочками бы позабавилась, почти совсем заглох.

— На что нам, старухам, цветы! — говорила Матрена. — Да и кто их будет сажать! Нам с вами, сударыня, не под силу рыться в земле, а просить кого-нибудь из деревенских, так у них и своей работы полны руки, нечего их глупостями занимать.

Анна Федоровна соглашалась со справедливостью этих слов; цветничок глох, дорожки зарастали травою, и только узенькая тропиночка, протоптанная крестьянскими лаптями, вела от калитки садика к крыльцу домика.

Но то, что годилось для неприхотливых старух, не могло понравиться молоденькой девушке, насмотревшейся разных петербургских чудес. Крестьяне-соседи рады были служить «бабушке», как все они от мала до велика называли Анну Федоровну, — рады были доставить удовольствие «маленькой Аничке», которую одни из них нянчили на руках, другие — часто вспоминали, как веселую подругу игр. В домике началась работа. Полы, окна и двери обеих комнат были вымыты самым тщательным образом; на окнах навешены белые кисейные занавески, несколько лет покоившиеся в сундуке бабушки, и наставлены горшки герани, роз и желтофиолей — подарок жены священника; вся мебель вычищена, выколочена, заштопана и подклеена; вместо маленькой детской кроватки поставлена и убрана белым нарядным покрывалом кровать Анны Федоровны, для старушки же устроена постель на двух поставленных вместе деревянных скамейках.

— Вы что же, в комнатах спать будете? — спросила Матрена, видя, что кухня опять отдается в ее исключительное распоряжение.

— Конечно в комнате, подле нее, подле голубушки, — отвечала Анна Федоровна. — Ведь шутка ли, почти пять лет я ее не видала, да и приедет она не надолго, всего на одно лето, я и наглядеться на нее не успею, как же мне спать-то далеко от нее!

— А может, это ей не понравится? — заметила Матрена. — Ведь она уж теперь не такой ребенок, как была, поди, совсем большая барышня.

— Что это ты, Матрена, говоришь! — улыбнулась Анна Федоровна. — Чтобы моей Аничке не понравилось,

что я подле нее! Что она, зверем каким стала, что ли? Ну, подросла, конечно, теперь на коленки не вскочит, не скажет: «Поноси, няня», — а для меня она все еще ребенок. Да теперь, как постарше стала, так, пожалуй, еще больше прежнего поценит ласку да любовь.

Садик, благодаря стараниям двух работников, принял свой прежний вид, даже стал еще красивее, так как арендатор, которому Матвей Ильич сдал всю свою землю, за исключением небольшого участка, окружавшего домик Анны Федоровны, подарил старушке несколько кустов георгин, пионов и резеды.

В первых числах мая все было готово для приема дорогой гостьи. Началось томительное ожидание; все, что можно было сделать для Ани, было сделано, а никакое другое дело не шло на ум старушкам.

— Неужели она и вправду приедет только в конце месяца! — вздыхала Анна Федоровна. — Ведь до конца-то осталось еще больше двадцати дней.

— Ну, сударыня, — объявляла, просыпаясь утром, Матрена, — приедет сегодня наша гостья желанная, помяните мое слово, я видела во сне, что вся сирень в цветах, — это уж беспременно к радости! Надобно спечь лепешку с творогом, с дороги покушает голубка, она ведь любит лепешки.

Анна Федоровна с надеждой глядела на дорогу, Матрена пекла лепешки, но день проходил за днем, лепешки черствели, а Анна все не приезжала.

— Эх, Матвей Ильич, Матвей Ильич! — грустно покачивая головой, говорила Анна Федоровна. — И что бы ему хоть поточнее определить, в какой день выедет, видно, никогда никого он не ждал, ни о ком не томилось сердце ого!

Наконец в один из последних дней мая месяца, когда дорожки садика начали уже понемногу снова зарастать травой, а пол комнат утратил часть своей чистоты, на дороге показалась небольшая дорожная коляска. Анна Федоровна легла немножко отдохнуть после обеда, Матрена дремала, сидя у окна, и очнулась только при стуке подъехавшего экипажа.

— Матушка моя! Ведь, кажись, приехала! Анна Федоровна, вставайте, приехала!

И от волнения она растерялась до того, что стояла неподвижно на месте, не спеша даже навстречу приехавшей.

— Приехала? Кто? Аничка? Приехала? — вскричала Анна Федоровна. Она вскочила с постели, как была в одних чулках, без чепчика и побежала к двери.

Аня между тем вышла из коляски и по знакомой ей дорожке садика направилась к дому, в сопровождении горничной, приехавшей с нею. Анна Федоровна встретила ее прежде, чем та дошла до крыльца.

— Аничка, радость моя! — закричала она, протягивая к ней руки, и вдруг остановилась в недоумении.

— Господи, да что же это такое! Разве это Аничка? — прошептала она побледневшими губами.

— Конечно я, бабушка, — сказала Анна, подходя к ней и целуя ее. — Неужели я так переменилась, что меня и узнать нельзя? — с тайною радостью прибавила она.

— Переменилась, родная, страсть как переменилась! — говорила Анна Федоровна, с ног до головы осматривая свою внучку. — И выросла; кажись, меня переросла, да и лицом как будто другая стала. А как же — бабушку-старуху по-прежнему ли любишь? Вот что скажи!

— Как же не любить? Конечно люблю. — И Анна снова поцеловала старушку. Поцелуй этот был не так нежен и крепок, как желала Анна Федоровна; крошка Аня гораздо горячее целовала в былые годы свою бабиньку; но старушка и тем была довольна; она привлекла к себе девушку, она покрывала поцелуями ее лоб, глаза, щеки, губы, — казалось, она хотела сразу вознаградить себя за все годы разлуки.

Анна давно отвыкла от подобных ласк; они, вероятно, тронули бы ее, если бы ее не смущала мысль о постороннем свидетеле их. Ее горничная стояла сзади нее с саквояжем в руках и осматривалась кругом с несколько насмешливой улыбкой. Анна уловила эту улыбку и постаралась освободиться из объятий старушки.