Шрифт:
– --
Внезапно наступила темнота, тело абсолютно меня не слушалось, было непонятно, что произошло, где я нахожусь, и почему раздаются пулеметные очереди. Какой-то шум справа, но я не могу повернуть голову, она меня не слушается. Чьи-то руки коснулись меня и попытались разжать пальцы.
– Этот ещё дышит!
– послышался шёпот.
– Винтовку
– Режь!
– меня перевернули на спину и потащили по земле небольшими рывками. Скорее всего, они ползут. Боль пронизывала всё тело, но пошевелиться мне не удавалось. Длилось это довольно долго, затем, не очень аккуратно, меня втащили, скорее всего, в окоп, потому, что на лицо упали небольшие комья земли.
– Товарищ комбриг! Группа погибла! Обнаружили одного живого и "языка". "Язык" ранен, но жив.
– Всех проверили?
– Да, всех. Восемь человек. Шестеро прикрывали отход двух человек с "языком". Дышал только этот. Но, он без сознания. Немец - штурмбанфюрер.
– Посвети! Это лейтенант Иволгин, снайпер группы. А что за верёвка в руке?
– Он немца на ней тащил.
– Ещё дышит?
– Дышит, и пульс есть. Вот только руку не разжать.
– Несите так. А эсэсовца ко мне. Выполняйте, Миронов.
Два человека подхватили плащ-палатку и потащили меня по ходам сообщения. Затем переложили на носилки и довольно долго несли. Несколько раз ставили на землю, отдыхали, неторопливо переговариваясь между собой. Покурив, продолжали свой путь. Погрузили на машину и около часа куда-то везли.
– Принимайте, товарищ лейтенант! Разведчик из ОсНаз, из Москвы, лейтенант Иволгин.
– А документы?
– Какие документы, он с выхода. Всё, что передали!
– Винтовку не отдаёт!
– Да, лейтенант наш, который его с нейтралки вытащил, тоже пытался её забрать, но руку разжать не сумел. Комбриг из округа сказал, что так несите.
– На стол! Ранений нет, опухоль чуть ниже затылка, видимо, контузия. Кровь из левого уха, видимо, повреждена перепонка. Наденька, морфин!
Я почувствовал укол в левое предплечье, затем звуки стали отдаляться, перед глазами поплыли цветные пятна и полосы, сознание отключилось.
Очнулся от звуков взрывов, удалось открыть глаза. Чужое тело плохо слушалось, команды не проходили. Невысокий деревянный потолок, металлическая койка, резкий запах карболки, гноя и крови. Лежу на спине, во рту противная сухость, очень хочется пить. Сильно болит голова. Попробовал пошевелить пальцами рук и ног. Вроде получилось. Сильно затекли мышцы. Взрывы слышались всё ближе и ближе, надо приподняться, так как обстрел продолжался. Рядом кто-то сильно стонал. Удалось скинуть ноги с кровати и сесть. Неожиданно сильно закружилась голова, и я почувствовал сильный рвотный позыв. Видимо, вчера чем-то сильно приложило.
– Ранбольной! Лежите!
– послышался женский голос. У меня перед глазами появился белый халат, чьи-то руки положили меня обратно. Я что-то прохрипел, голоса не было совсем. Но, видимо, до женщины дошло, что я хочу пить,
– Спасибо!
– сказал я хриплым низким голосом, после того, как выпил всю воду.
– Ещё, пожалуйста!
После этого я уснул, несмотря на продолжающийся вялый обстрел. Меня разбудили уже к обеду. Напротив меня сидел на табуретке командир в форме РККА, с одиноким ромбом на петлицах.
– Как себя чувствуешь, лейтенант?
– Пить хочу.
– На тумбочке.
– он смотрел, как я пью, затем помог поставить кружку обратно.
– "Язык" ваш ценный, но сведения дал плохие. Я за тобой, здесь оставаться не стоит. Одевайся. Я пойду и оформлю бумаги, сейчас вернусь.
Я оделся, хотя мотало меня крепко, медсестра помогла надеть маскировочный костюм. Вернулся полковник с винтовкой СВТ, он расстегнул командирскую сумку и вытащил из неё пачку документов, перелистал, нашёл какой-то документ и протянул мне.
– Положи в карман. До машины дойдёшь?
– Не знаю.
– Сестрёнка, помогите ему.
Меня довели до машины, на заднем сиденье сидел старший лейтенант и эсэсовец. Меня посадили рядом с немцем. Машина тронулась. На выезде успел прочитать название деревни: Огонёк. Через 4 километра въехали в Нарву. Значит, 41 год. За Кингисеппом свернули на Волосово. Несколько раз останавливались, пережидая появляющиеся немецкие самолёты. Через три часа приехали в Ленинград на Дворцовую. За время поездки нас трижды останавливали для проверки документов, и я успел заглянуть в командирскую книжку. Зовут теперь меня Иволгин Максим Петрович. Отдельная разведрота Ленинградского Военного Округа. Специальность: снайпер. Сегодня 5 августа 1941 года. Немца группа взяла под Раквере. Танкист. Всё, что удалось услышать.
– Отвези лейтенанта в школу и возвращайся!
– приказал комбриг водителю. Меня отвезли на Петровский остров, возле Большого Петровского моста в парке располагалась разведшкола ГРУ РККА. Водитель довёл меня до медсанчасти, мне опять сделали какой-то укол и я уснул. Разбудили меня ночью и попытались получить от меня сведения. Пришлось признаться, что ничего не помню. Что в голове осталась одна цифра: 08.00 07.08.41 года. Дата и время начала наступления на участке Выру-Лаеквере. И что фашист ценный, надо обязательно довести. Группа осталась прикрывать отход. Письменные показания дать пока не могу, руки слушаются плохо.
– Ладно, Максим, отдыхай, лечись.
– сказал незнакомый командир. Сон, несмотря на уколы, не шёл. Ситуация паршивая: никакой "остаточной" памяти Максима Иволгина не наблюдается. Люди все незнакомые, ни имён, ни фамилий, никаких сведений. Утром меня повезли в город на улицу Маяковского, и показывали какому-то профессору. Он стучал меня молоточком по ногам, заставлял следить за молотком, рассматривал глаза через зеркало с дырочкой. Ему было много лет, вокруг него, с придыханием, крутилось множество ассистентов. Вердикт: ЧМТ, сотрясение мозга, амнезия, ограниченно годен в военное время.