Античеловек
Шрифт:
– Он никогда об этом не узнает, – сказал я. – На самом деле незнание пойдет ему только на пользу.
– А они нас не найдут?
– Сколько тебе нужно времени? – вопросом на вопрос ответил я. – У меня есть некоторые догадки по поводу того, как долго мы сумеем продержаться.
Он наморщил лоб, что-то подсчитывая в уме. Его глаза почти светились в темноте, как у кошки, и отсвечивали синим, как молнии, сверкающие на краю ночного неба. Хотя Он снял защитные очки, но совсем не жмурился, да и глаза у Него, похоже, не слезились. Он поднял руку и стер снег с ресниц и бровей.
– Трех дней должно хватить. Все происходит гораздо быстрее, чем я предполагал.
Когда мы вроде бы оторвались в Сан-Франциско от "хвоста", я планировал провести в горной хижине несколько
– Ну, – сказал я, стараясь придать своему голосу максимум уверенности, насколько это вообще было возможно в данных обстоятельствах, – сперва им придется проверить все монорельсовые железные дороги и все местные авиарейсы, чтобы убедиться, что мы не покинули Кантвелл на одном из них, как наверняка предполагает полиция. Нам удавалось ускользать от них уже семь дней, прыгая из порта в порт. У них нет никаких причин заподозрить, что мы вдруг так резко изменили образ действий. Когда они обнаружат, что мы не воспользовались другими транспортными средствами, они примутся изучать путевые записи такси. А пока они распутают маршруты и нашей машины, и тех трех, которые я отправлял, чтобы отвлечь внимание, все изумительные электронные приборы Бюро Расследований успеют свихнуться. Да можно даже посчитать. Им придется проверить не то тридцать, не то сорок машин, покинувших аэропорт примерно в одно и то же время. Проверив все записи, они поймут, что для них важны именно эти четыре такси. Действительно, путевые записи одной из машин покажут, что кто-то отправился в парк. Но они будут думать, что это туристское такси либо что его брал какой-нибудь человек, арендующий домик в горах. Даже после того, как круг поисков сузится, такси будет свидетельствовать, что оно доехало до парка, а дальше отправилось по произвольному маршруту. Это вызовет подозрения властей. Они заподозрят, что мы просто выпрыгнули где-нибудь по дороге. Так что мы получим день, а то и два, прежде чем они начнут тщательно обыскивать парк. Такая мысль может посетить их и раньше, но они постараются оставить это напоследок, потому что это чертовски неприятная работа.
– Меня интересует пища, – сказал Он.
– В смысле?
– Надеюсь, ее будет достаточно. Мне нужно будет откуда-то брать энергию, чтобы преобразовывать себя.
– И сильно преобразовывать? – поинтересовался я.
Он снова усмехнулся.
– Терпение, Джекоб. Терпение.
Я натянул маску и попытался подвигать своей окоченевшей нижней челюстью. Он маску надевать не стал. Его больше не беспокоил холод. Он к нему приспособился...
Глава 3
Мы свернули с дороги, когда я решил, что приближаемся к развилке, за которой нас могли заметить со спасательной станции или из туристского информационного бюро. Пробраться через высокие сугробы, окаймляющие дорогу, оказалось даже труднее, чем можно было представить по их виду. Кое-как мы все-таки вскарабкались туда и выбрались, взмокшие и взъерошенные, на более или менее ровное место.
До этого я бывал в парке трижды, и все три раза – во времена своей интернатуры. Гарри давал мне ключи и желал удачи с какой-нибудь медсестрой, которую вдруг покоряло мое скромное обаяние и нескромное поведение. Конечно, дружба между директором больницы и рядовым интерном – явление необычное. Но именно Гарри пробудил во мне интерес к медицине, когда я еще пешком под стол ходил (он подарил мне набор игрушечных медицинских инструментов), именно он заботился обо мне, когда мои родители погибли во время одного из первых межконтинентальных ракетных перелетов, именно он следил, чтобы я как следует подготовился и поступил в лучший медицинский вуз страны. Впрочем, в Сити-Дженерал наши отношения не выходили за рамки деловых. Ясное дело, Гарри никогда не пытался облегчить мне прохождение интернатуры. Он позволял себе обращаться со мной дружески только в неофициальной
Вскоре кустарник стал гуще, а снег – глубже, пробираться по нему стало еще труднее, и у меня не осталось сил на посторонние рассуждения. Нужно было пробиваться сквозь снежную целину.
Теперь впереди шел Он. Он прокладывал тропу и прорезал сугробы, словно живой танк или какой-нибудь толстокожий обитатель джунглей, никогда не встречавшийся с предметом, который ему было бы не под силу сдвинуть с места.
Колючие кусты цеплялись за одежды и замедляли продвижение, но я был твердо уверен, что к утру мы доберемся до нужного домика. Через некоторое время мы вышли на край небольшого плато и остановились, чтобы перевести дыхание.
Впрочем, Ему этого не требовалось. Я посмотрел на компас с подсветкой и сверился с мягко светящейся картой, которую нес в бумажнике. Фон карты мерцал зеленым цветом, разнообразные линии и решетки – темно-красным, оранжевым или белым. На расстоянии вытянутой руки это чем-то напоминало старомодное психоделическое световое шоу.
– Теперь вдоль карниза, – сказал я.
Мы ступали очень осторожно, несмотря на то, что наст выглядел достаточно прочным. Под ним скрывался десяток футов сухого рассыпчатого снега, как всегда бывает в горах. Я чувствовал себя, словно фокусник, пытающийся доказать, что он способен пройтись по сваренным всмятку яйцам и ни одного не раздавить. В сотне ярдов от деревьев я почувствовал, как наст трескается подо мной медленно, но неуклонно. И услышал мерзкий скрип и низкий, глухой стон.
Я перепугался и метнулся в сторону, чтобы избежать несчастья, но было поздно. Наст просел под моими ста шестьюдесятью фунтами, и я с головой ушел в снег.
В детстве меня дразнили Насос Ходячий.
Теперь я понял, почему.
Я бился изо всех сил, пытаясь прорваться сквозь бесконечный слой белой пыли, покрывшей мое лицо. Она так плотно набилась мне в ноздри, что я был недалек от удушья. Все, что мне удалось, – увидеть наверху проделанную мною дыру, плотно затянутое тучами небо и снег, который продолжал сползать вниз.
Я застыл, боясь шелохнуться и обрушить всю эту массу снега себе на голову – тогда мое положение стало бы еще более затруднительным. Мне казалось, что пролетело месяцев шесть, но на самом деле не прошло и двух минут, когда в проеме появилось Его лицо. Он старался не подходить слишком близко к краю обрушившегося наста, но наклонился вперед, чтобы увидеть меня.
– Осторожно, не свались, – предупредил Его я. – Есть какие-нибудь идеи, как вытащить меня отсюда?
– Я прокопаю к тебе наклонную дорожку и буду по мере продвижения уплотнять снег, – сказал Он. – Это единственный выход. Вытащить тебя я не смогу. Наст проломится, и я присоединюсь к тебе.
– А чем ты собираешься копать? – спросил я. – У нас нет ни лопаты, ни других инструментов.
– Подожди, – ответил Он.
Наверху завывал ветер. Очередной его порыв швырнул мне в лицо снежную крупу.
Он снял перчатки, утепленную куртку и нижнюю рубашку. Под Его кожей играли превосходно развитые мускулы. Чтобы заработать их, нормальному человеку понадобилось бы ежедневно до изнеможения тягать штангу, но они были не бугристыми и закаменевшими, а подтянутыми и эластичными, чего никогда не бывает у культуристов. Холод должен был пробрать Его до костей, но, похоже, Он этого просто не замечал. Он целиком погрузился в себя. Снег кружился, падал на Его обнаженные плечи и грудь, таял и стекал холодными блестящими ручейками.
Потом Он вытянул руки перед собой, словно выполняя какое-то спортивное упражнение, сжал пальцы вместе, закрыл глаза и застыл. Он не шелохнулся даже тогда, когда в спину ударил новый порыв ветра. Я мало что видел в темноте, но мог понять, что сейчас Он каким-то образом трансформирует Свои руки.
Когда Он наконец открыл глаза и принялся прокапывать эту самую наклонную тропинку, я увидел, что трансформация была поразительной. Пальцы словно сплавились вместе, ладони расширились и удлинились, превратившись в лопаты.