Антициклон
Шрифт:
Проснувшись и распахнув дверь каюты, Погожев зажмурился от яркого солнца. Хронометр показывал начало седьмого. «Ну и храпанул же я на славу!» — удовлетворенно подумал Погожев и сладко зевнул и потянулся. Побаливали поясница и мышцы рук. Но это нисколько не влияло на его настроение.
Проснулся Погожев как раз вовремя. Слева, по носу сейнера, вырисовывался средневековым замком остров Змеиный. Прямо по ходу судна — утюжок рефрижератора. И несколько сейнеров. Но в замете — ни одного. Все бегали в поисках рыбы.
Около камбуза, на деревянной чурке, Леха колол дрова.
— Денек-то какой намечается! Живыми зажарит на этой сковородке.
— Что и говорить, — согласился стармех. — Надо быстрей разделываться с рыбой, пока не заработало солнце на полную мощь. А то как бы того...
Рефрижератор-утюжок превратился в двухмачтовое судно с белой надстройкой на корме и крупной надписью на борту «Зима». На «Зиме» матросы разгуливали в одних майках и трусах, не боясь подорвать авторитет названия своего судна.
Погожев сел рядом с Фомичом и закурил. Утренние лучи так и липли к его пегой от неровного загара и местами облезлой от солнечных ожогов голой спине. Шрамы военных лет на его теле уже не так бросались в глаза, как раньше. На море стояла такая тишь и гладь, что рефрижератор казался впаянным в эти синие просторы.
В машинном зазвонил телеграф. Стармех, отбросив сигарету, заспешил к дизелям.
Сейнер подвалил к приемке, точно детеныш под бок матери. Борт рефрижератора нависал над сейнером высокой свежепокрашенной стеной. Задрав головы, рыбаки смотрели, как там крепили поданные ими концы, обменивались замечаниями.
— Видать, рыбы приняли нэ густо, — заключил Кацев, кивнув на маячащую у них перед глазами ватерлинию рефрижератора.
По случаю первой сдачи Кацев был в чистой рубахе, с подкатанными выше локтей рукавами. Сдача рыбы — дело помощника капитана. Когда спустят веревочный трап, Сеня поднимется на борт рефрижератора, прихватив с собой кого-нибудь из рыбаков в помощники.
Желающего пойти на рефрижератор, как всегда, долго искать не приходится. Во-первых, не такая уж там тяжелая работа — кое-где придержать, подправить и перекидать пустые ящики на подъемник, чтоб вернуть их на сейнер для загрузки. А остальное дело техники. Во-вторых, первым узнаешь от матросов рефрижератора различные рыбацкие новости, те, которые не услышишь по рации.
Зато на сейнере приходится попотеть. Работы хватало всем: одни наполняли ящики рыбой, другие переносили и устанавливали их на подъемник под нависшей стрелой, а затем уже — «вира» и скумбрия плыла вверх, на борт рефрижератора.
И все равно сдавать рыбу было приятно. Сдача рыбы — что-то вроде праздника. И любая тяжесть не в тяжесть. Все делалось с шуточкой-прибауточкой. И завтракали тоже как бы играючи — по два-три человека, ныряя на ют, где Лехой уже были расставлены миски с тушеной рыбой и кружки с кофе.
Погожев с Климовым наспех запивали завтрак горьковатым кофе, поглядывая на часы, — стрелки приближались к восьми, скоро
Платон Васильевич вышел на связь первым. Так и есть, он был на подходе к рефрижератору. Он сообщил, что у него на борту рыба. Но о радиограмме Торбущенко — ни слова. Даже ни малейшего намека. «Вдруг Торбущенко струсил? Откуда я взял, что он должен обязательно согласиться? Ну, пусть он злой, пусть действительно руки у него чешутся по большой рыбе. А у кого из рыбаков они не чешутся? А сумей взять ее! И столько, чтоб не оказаться в хвосте, если не в числе передовых. Тут любой бригадир призадумается, прежде чем бросить вызов на соревнование одной из лучших бригад. Не зря ли все это затеял с Торбущенко и Малыгиным? Как бы не получилось, что я Костю выставляю на посмешище всего бассейна. Кто такой Малыгин, знают не только у нас в колхозе. Словом, «король» лова. Но и Торбущенко не салага в этом деле. Когда-то выводил свою бригаду в передовые по колхозу... Вот именно «когда-то», — невесело усмехнулся Погожев. — А потом один срыв за другим. Невыход в море».
Погожев с нетерпением ждал, когда отзовется рация Торбущенко. Но вместо Торбущенко на связь с ним вышел Никола Янчев. Погожев был рад его голосу, словно неожиданной встрече. Янчев поздравил бригаду с первым заметом и поинтересовался промысловой обстановкой в районе Змеиного:
— Понял тебя, Никола! Хорошо понял! — кричал в микрофон Погожев. — Спасибо! Спасибо за поздравление!.. Промысловая обстановка слабая. В замете сейнеров не наблюдается. В замете не наблюдается...
В их разговор вклинилось жалобное попискивание морзянки и голос на непонятном чужом языке. Володя чуть заметным поворотом регулятора старался отсеять ненужные звуки.
И тут Погожев впервые заметил, какие длинные музыкальные пальцы у радиста. Только едва ли когда-нибудь они касались клавишей пианино. Его клавиши — ключ аппарата Морзе. Ладони у Володи были твердые, мозолистые, как и у остальных рыбаков, а на «музыкальных» пальцах — следы от порезов шворкой.
Наконец отозвались остальные сейнера рыбколхоза. Все три сразу. Гусаров уже был с рыбой. Этот на лову сродни Малыгину. Кстати, через открытую дверь радиорубки Погожеву был виден приближающийся к рефрижератору сейнер Платона Васильевича.
За весь их разговор по рации Селенин и Торбущенко ни словом — ни полсловом не обмолвились о соревновании с бригадой Малыгина. Погожев начинал нервничать. Неужели и вправду Торбущенко спасовал перед авторитетом малыгинской бригады? Хотя от Селенина никаких тревожных сигналов по этому поводу не было. «Тогда чего же они мудрят?» — терялся в догадках Погожев. Но спросить об этом открыто было не с руки — договорились, что вызов на соревнование будет исходить от самого Торбущенко и его бригады. В ответ на все намеки Погожева Селенин упорно твердил: