Антикиллер
Шрифт:
Креста бытовые трудности не пугали. Тревожили происшедшие на воле перемены, отголоски которых доносились через колючую проволоку. Он не верил газетным статьям об автоматных перестрелках средь бела дня, но приходящие в зону подтверждали эти невероятные истории. Рассказы подобного рода Крест тоже воспринимал скептически, тем более что сами участники таких громких дел в колонию строгого режима почему-то не попадали. Каждый этап приносил всякую шушеру: воров средней руки, мелких грабителей, неудачливых разбойников, наркоманов...
И все же накануне освобождения Крест плохо спал, а когда
Около полудня замнач колонии пожал освобождающимся руки, вручил документы и произнес положенные слова напутствия. Четверо бывших осужденных переступили порог КПП и оказались в другом мире, где нет обязательных «шмонов», побудок и построений, штрафного изолятора, пудовых кулаков и резиновых палок прапорщиков, постоянной скученности и круглосуточного контроля чужих глаз, вони, бормотании и стонов ночного барака, однообразной опостылевшей пищи... Их больше не стерегли шипы стандартной «колючки» и острые, режущие как пила, до кости, зубья спиральной, холодные зрачки телекамер, электрошоковая система «Кактус», свирепые, выдрессированные специально для охоты на зэков псы и автоматы солдат, которым удачный выстрел немедленно приносил десятисуточный отпуск.
Первым впечатлением от воли стала разухабистая гармошка и веселая компания вокруг разостланной прямо на газоне скатерти, заставленной водкой и закуской. Когда-то так встречала братва авторитетных и уважаемых воров. Крест сделал несколько шагов, но лица были незнакомыми, а взгляды шалых глаз сильно размалеванных женщин и цепкие Прищуры приблатненных парней фокусировались на ком-то за его спиной.
– Корифаны! – оттолкнув Креста, вперед вырвался Мокрый, пару минут назад почтительно пропустивший всех в двери КПП.
Гармошка заиграла туш, раздались приветственные выкрики.
Мокрый отмотал шестерик за изнасилование десятилетней девочки в лифте многоэтажного дома. Лишь благодаря заступничеству Креста его не отлетушили, и весь срок он болтался в самом низу зоновской иерархии. Сейчас его встречали как героя.
«При таких раскладах еще и авторитетом станет, – мрачно подумал Крест. – Раз их не интересует, за что сидел и кем был в зоне... Большой срок оттянул – значит, солидный вор...» Рассказы о нарушении «законов» наглядно подтверждались. Крест сплюнул.
Мокрый пил водку из стакана, на щеках краснела помада, надрывалась гармошка. Жизнь на воле для насильника и чушкаря начиналась с праздника.
Не без зависти оглядываясь на веселую компанию, два освобожденных мужика понуро брели к автобусной остановке. Ветер гнал по немощеной улице клубы пыли, окурки, обрывки бумаг, сморщенные полиэтиленовые пакеты. Мусор забивался под огороживающйй газон облезлый штакетник, ложился под днища четырех огромных иностранных автомобилей, каких в своей прежней дозоновской жизни гражданин Калашников ни разу не видел.
До Тиходонска было восемьдесят километров. Бывший осужденный Калашников нащупал в кармане пачку денег, триста с лишним тысяч, свой заработок за двенадцать лет. Вконец запутавшись в масштабах цен, он знал, что на автобусный билет должно хватить. И тоже двинулся к остановке.
Крест не видел ни
Освобожденный вчистую по отбытии срока наказания, полноправный российский гражданин Олег Васильевич Калашников, он же авторитет преступного мира, коронованный вор в законе по прозвищу Крест, здорово отстал от жизни. Он не знал, что криминалы самого разного уровня вполне легально ездят на иномарках, что менты в значительной степени утратили любопытство и задают гораздо меньше вопросов, а их машины раскрашены совсем по-другому, чем двенадцать лет назад. Он не знал, что заработанных им за весь срок трехсот тысяч, огромных денег, по зоновским меркам, Северу не хватит на один вечер в ресторане.
Но Крест хорошо разбирался в хитросплетениях человеческих отношений и прекрасно понял, что означает отсутствие среди встречавших Черномора. Красноречивым знаком являлась и почти стопроцентная явка наиболее крупных авторитетов Тиходонска, свидетельствующих ему свое почтение, несмотря на явную нерасположенноеть пахана.
Через несколько минут четыре лимузина сорвались с места и, набирая скорость, понеслись к Тиходонску.
В то время как Олег Васильевич Калашников, утопая в Мягких кожаных подушках сидений, на скорости сто километров в час (состояние трассы не позволяло водителю до отказа нажать педаль газа) слушал последние новости воли, Иван Сергеевич Козлову себя дома вел серьезный разговор с двумя московскими гостями.
Подвижная шустрая Даша – маруха, ведущая хозяйство Отца последние двадцать лет, сноровисто накрыла стол и, хорошо зная порядки, немедленно удалилась.
– Закусим, выпьем, с дорожки полезно, – добродушно покряхтывая, проговорил Черномор, которого неожиданный визит несколько насторожил.
Но мосластый, начинающий грузнеть мужик с жестким, давшим ему кличку ежиком, отрицательно покачал головой.
– Нет, не за тем прибыли.
– Как хочешь, Метла, – с преувеличенной обидой сказал Черномор, прохромал на плохо сгибающихся ногах к своему месту, неловко плюхнулся в кресло, налил рюмку.
– А я выпью за твое здоровье и закушу за свое...
Вор должен быть артистом. В молодости, схваченный с чужим кошельком, Черномор так разыгрывал эпилептические припадки, что и толпа зевак, и обворованный «лох» проникались сочувствием, звонили в «скорую» и начинали орать на выкручивающих руки ментов: «Что вы с больным человеком делаете?! Его в больницу надо!»
Конечно, опера ему не верили, норовили вылечить кулаком под дых, но общественность давила на психику и отказывалась идти в свидетели. А без свидетелей какое «дело»? Заведут во двор, дадут трендюлей и отпустят. Иногда и без трендюлей обходилось...