Антиквар

Бушков Александр Александрович

— Смотрите, Инга, вы мне твёрдо обещали, — сказал он насторожённо. — О чём пишете, о чём не пишете…

— Обещала, значит, сделаю… Вот кстати, вы меня до редакции подбросите?

— Запросто, — сказал Смолин.

Аккуратно повернув влево, он выехал на тихую улочку, носившую имя ещё одной пламенной революционерки Аглаи Лебедовой, ещё до взятия Шантарска Кутевановым замученной колчаковскими карателями. Как и в случае с Кутевановым, здесь наличествовали отнюдь не романтические реалии — означенная Аглая до революции расхаживала не с нелегальной литературкой, а с жёлтым билетом, политикой не интересовалась вовсе. Но случилось так, что большим её почитателем и постоянным клиентом оказался преуспевающий провизор и тайный большевик Вайншток, каковой

после победы Великого Октября, ставши главным городским комиссаром, взял пассию к себе на службу как надёжного и проверенного товарища. На пару они прислонили к стенке немало «контрреволюционного элемента» (в первую очередь Аглая вывела в расход частного пристава Фортунатова, не раз её штрафовавшего за злостное нарушение полицейских предписаний, а также всех бывших клиентов, которые её обижали или недоплачивали). Вполне возможно, что товарищ Аглая, очень быстро заработавшая репутацию несгибаемого борца за дело мировой революции, сделала бы нешуточную карьеру в рядах ВКПб — но весной девятнадцатого, когда в Шантарске случился белый переворот, и она, и сердечный друг Вайншток бежать с ревкомом на пароходе не успели — поскольку накануне перебрали конфискованного у буржуазии старорежимного шустовского коньячка, завалились спать где-то в дальней комнатушке, где и были товарищами по борьбе благополучно забыты (мятеж полыхнул на совесть, не встречая особого сопротивления, красная власть неслась на пристань в величайшей спешке, где уж тут было сверять списки и считать по головам…) Так что казаки есаула Калнышева обоих взяли тёпленькими и лыка не вязавшими. Вайнштока, и точно, покромсали шашками (вот только вопреки печатной легенде «Интернационала» он при этом не пел и здравицы Ленину не возглашал, потому что вряд ли успел даже сообразить, что происходит), а вот подлинные обстоятельства кончины товарища Аглаи ничего общего с той же легендой не имели вовсе — и не расстреливали её, и не вешали, и шашками не пластали — казаки вкупе с разозлёнными горожанами просто-напросто взялись её употреблять по прямому назначению, как в старорежимные времена, и набралось их столько, что даже Аглая с её богатой дореволюционной практикой процедуры не пережила…

— Я, надеюсь, в кадр не попал? — предусмотрительно поинтересовался Смолин, возвращаясь в текущую действительность.

— Я ж обещала…

— Ну, смотрите…

— Василий Яковлевич, вы что, такой пугливый? Всё время — об этом не говорите, этого не снимайте…

— Я не пугливый, — сказал Смолин. — Я просто предусмотрительный. Коммерция у меня такая…

— Но вот сейчас всё было честно? Человек продал вещи и получил деньги…

— Ну разумеется, — сказал Смолин. — Только если вы полагаете, что дедок будет эту сумму вносить в налоговую декларацию, то глубоко ошибаетесь…

— Ах да, вот оно что…

— Ну да. Вот вам и криминал. Незадекларированные доходы, неуплата налогов в крупных размерах…

— Начинаю понимать…

— Между прочим, на Западе то же самое. Сплошь и рядом. Там тоже не любят светить коллекции, равно как и уведомлять налоговое управление о всяких интересных сделках. Точно вам говорю, плавали — знаем… — он всмотрелся, подвёл машину к тротуару и выключил мотор. — Инга, посидите пару минуток, я быстро…

Анжелика его быстро заметила, остановилась, когда он ещё не подошёл вплотную, посмотрела, надо признать, без всякой родственной теплоты, с вежливым равнодушием — хорошо ещё, без особых отрицательных эмоций. Двухлетнее дитё в лёгком комбинезончике с разноцветными грибами-ягодами и вовсе на Смолина не обратило внимания: стояло себе, цепляясь за мамину сумку на длинном ремешке, самозабвенно сосало шоколадный батончик и безмятежно взирало вокруг, не выделяя Смолина посреди остального мира.

Лично ему никогда не нравилось это имя — Анжелика, это уже была чисто Лидочкина инициатива, уломала она его в конце концов согласно моде той осени: тогда в Шантарске массу новорождённых малышек записали как раз Анжеликами (по экранам тогда вновь разгуливала златовласая маркиза,

которую судьба то окунала очаровательной мордашкой в помои, то вздымала в чертоги).

— Здравствуй, — сказал Смолин.

— Здравствуй… — сказала Анжелика.

(У него осталось стойкое впечатление, что она вовремя замолчала, чуть не продолжила «…те». Ну, ничего удивительного, собственно…)

— Как жизнь?

— Нормально.

— С мужем всё путём?

— Ага.

— А мать как?

— Да нормально… Давление скачет иногда…

— А внук, вижу, подрос…

— Внучка, — сказала Анжелика без всяких эмоций. — Ты и забыл…

— Ах ты, чёрт… — с некоторой пристыжённостью сказал Смолин. — Замотался…

— Дела?

— Ага.

— Всё те же?

— А какие ж у меня ещё?

— Понятно… — она покосилась на джип, Ингу, конечно же, зафиксировала, но комментировать никак не стала — вероятнее всего, ей и вправду было всё равно.

Молчание. Неловкость ощущалась прямо-таки гнетущая. Смолин, как ни старался, не мог обнаружить в себе каких-то особенных чувств, тех, каким полагалось тепло и лирично зашевелиться в душе, когда перед тобой стоят родная дочь и, соответственно, родная внучка. Перед ним стояла совершенно незнакомая симпатичная молодая женщина — в которой он не усматривал ни малейшего сходства с собой (вот с Лидочкой — да), которую за последние четверть века видел хорошо если десяток раз, и то мимолётно. А уж дитё (забыл, как её зовут, запамятовал напрочь) и вовсе было чужим — карапузик как карапузик, и не более того.

Даже финальной реплики, позволившей бы уйти элегантно, что-то не подворачивалось. Мысли, пометавшись, свернули в привычную бытовую колею, он достал бумажник, не глядя, выдернул всё из того отделения, где лежали сложенные пополам тысячерублевки, решительно протянул дочери:

— Мало ли что… Малышке понадобится…

— Да зачем… — сказала Анжелика и без радости, и без особого протеста.

— Пригодится-пригодится, — сказал Смолин и опустил деньги в приоткрытую сумку, а следом и визитку. — Звони, если что.

— Ладно.

— Ну, пока…

— Пока…

Он с превеликим облегчением развернулся на каблуках, сел за руль, не торопясь включать зажигание. Анжелика прошла мимо, всё же бросив на Ингу быстрый любопытный взгляд — как любая женщина на её месте. Скоро она исчезла и из зеркальца заднего вида.

Инга осторожным тоном произнесла:

— Вы не подумайте, я в вашу жизнь не лезу… Это что, ваша бывшая!

— Это моя дочь и моя внучка, — сказал Смолин без особых эмоций. — Вот такой я старый…

— Вы с ней что, поссорились?

— Почему вы так решили?

— Как-то вы общались… наспех и холодно.

— Чужие люди, — сказал Смолин, усмехаясь насколько мог беззаботнее. — Да-авненько развелись… чёрт, в том году будет тридцать лет, юбилей. Надо же, как времечко свистит…

В глазах Инги пылало нечто вроде профессионального интереса:

— Вы говорили, что антиквариатом занимались лет чуть ли не с двадцати, я помню… Она что, не разделяла ваших интересов?

— Можно и так сказать, — медленно произнёс Смолин без тени горечи, даже весело. — Она у меня была очень идейная и правильная в отличие от меня. Когда мне влепили первый условный, был жуткий скандал с идеологическим подтекстом, а если учесть, что года не прошло, как я залетел вторично и на сей раз отхватил два годика уже не условных…

— Вы что, сидели?

Особенного ужаса в её голосе не было — одно щенячье любопытство. Удивишь кого-то в России-матушке зоновским прошлым, как же. Особенно нынешнюю шуструю молодёжь, насмотревшуюся сериалов типа «Леди на зоне»…

— Ну да, — сказал Смолин. — И те два года, и потом ещё четыре. Не бойтесь, не за педофилию…

— А за что?

— Да так, — сказал Смолин. — И условно, и второй срок — за спекуляцию.

— За что?

— За спекуляцию.

— А это как?

Смолин повернулся к ней и всмотрелся очень внимательно — нет, она ни капельки не шутила, она и в самом деле взирала непонимающе, словно с ней заговорили по-марсиански…