Антиквар
Шрифт:
Былой сосед по бараку продолжал бодяжить своё зелье, очевидно добиваясь максимального совершенства. Щуплый, худой, от основания шеи до запястий покрытый многолетней росписью — и сейчас, понятно, без чужих медалей за целину и трудовые подвиги. На нём вообще ничего не было, кроме драных синих треников, и выглядел он, конечно, недокормышем, однако вполне крепким, семидесяти ни за что не дашь.
— Чего она у тебя так орала? — лениво спросил Смолин, ополаскивая поварёшку тёплой водой.
— Да уж было чего, — хохотнул Глыба, не оборачиваясь. — Червонец, я ей тут впарил, что ты — отставной ракетный конструктор, а я у тебя до сих пор в охране, майор ГБ в отставке, так что ты уж, будь другом, если с ней столкнёшься, щёки надувай по-генеральски…
—
— Перебьётся, просто хочу зачислить в приходящие банщицы… Ты не против?
— Да ладно, — сказал Смолин. — Баню только не спалите… А как же ты с такой росписью лепишь майора ГБ?
— А обыкновенно, — фыркнул Глыба. — Я, мол, для конспирации. Мы с тобой при Сталине по полигонам ездили замаскированными — ты колхозным бригадиром в галифе, а я — зэком…
— Очаровательно, — сказал Смолин. — Я при Сталине прожил-то всего три месяца, а ты ещё в совершеннолетие не вошёл…
— Зато как раз пошёл на первоходку, — с достоинством сказал Глыба. — Самое смешное, Червонец — верит, дура гладкая… Они ж нынче историю знают через пень-колоду, что угодно сглотнут. Верит, соска… Ей что Сталин, что Пётр Первый — однохренственно, седая старина…
— Глыба… Ты зачем двести баксов скрысятничал? — поинтересовался Смолин без особой укоризны. — Не по понятиям…
— По понятиям, Червонец, — отозвался Глыба без всякого раскаяния. — Во-первых, ты всё равно не блатной, и не мужик даже, ты ж — один на льдине… А во-вторых, дело было на нейтральной полосе. В хате я б и не подумал, хата — дело святое… Я у тебя три месяца живу — хоть булавка пропала? То-то и оно. А на нейтралке сам бог велел, прокатит, так прокатит, а если нет, так нет… Ты что, в претензии?
— Да ну, — сказал Смолин, ухмыляясь. — Пустяки…
— Червонец, а больше ничего похожего не предвидится? Понравилось мне это дело: дуришь фраера без особого напряга и получаешь законный процентик… Слышь, а чернильница-то настоящая?
— Жди…
— Молодца… Так что, Червонец?
— Есть намёточки, — сказал Смолин. — Недельки через две, если карта ляжет и звёзды благоприятно выстроятся, появится лох… Глыба, ты смог бы быть капитаном первого ранга в отставке? Орденов полна грудь, седины благородные… Речь должна быть правильная и культурная…
— Плохо ты меня, Червонец, знаешь… — Глыба повернулся к нему, откашлялся, приосанился и хорошо поставленным голосом, ничуть не похожим на свой обычный, произнёс: — Безусловно, Арнольд Петрович, маргинальное начало в творчестве Вийона выражено ярко, но ошибкой было бы усматривать в нём доминанту… А?
— Блестяще, — сказал Смолин с искренним удивлением.
— А ты думал! Понимаешь ли, Червонец, щипачи вроде Кирпича, про которого кино, которые тянут кошельки в трамвае у пролетариата — сявки мелкие… Настоящие гомонки с хорошими деньгами всегда лежали по клифтам у людей благородных — и чтобы до сих добраться, не вызывая подозрений, нужно соответствовать… Я в пятьдесят восьмом катанулся в крокодиле Москва—Сочи, будучи как раз ленинградским кандидатом наук по этому самому Вийону… И ты знаешь, прокатило, до самого Сочи меня ни один терпила не заподозрил, а в Сочах я это дело ещё неделю успешно продолжал… Так что за культурную речь не беспокойся… Слушай, чего бы ещё туда плеснуть, чтобы вкус был понепонятнее?
— Лимонной кислоты пол-ложечки, красного перчику, — подумав, сказал Смолин. — В левом шкафчике.
— Ага, я помню…
Учтём, подумал Смолин, касательно кандидата наук — учтём, только реквизит следует продумать получше…
С Глыбой он прожил в одном бараке все четыре года второго срока — и присмотреться к нему успел. Старой закалки был уркаган, первый срок и впрямь схлопотавший ещё при Сталине, карманник божьей милостью, если только уместно такое определение. Не зря ему ещё в первые хрущёвские годы дали кличку Ван Клиберн, в честь гремевшего тогда по всему свету пианиста. Вот только впоследствии пианист подзабылся, и, соответственно,
— Слышь, Червонец… Ты там поглядывай, — тихо и серьёзно сказал старый уркаган. — У меня глаз намётанный, я ж не пальцем делан… Пасут, похоже, нашу хатку. Оч-чень похоже…
— А точнее? — насторожился Смолин.
— Вчера весь вечер у колонки торчал белый такой «жигулёк». Аккурат так, чтобы те два облома могли стричь косяка за нашей хатой. Я по двору крутился, из окошечек выглядывал со всеми предосторожностями, и скажу тебе точно: ни к кому из соседей они не приезжали, так и торчали там весь вечер, с понтом природой любовались… Ну вот, а сегодня, где-то к обеду, там торчал другой «жигулёк», тёмный, весь из себя в тонировке, на том же месте, и опять к соседям никто не заходил, по улице не шлялся… Ты меня слушай, я их, козлов, давно научился печёнкой чувствовать, что твой локатор…
— Мало что может быть… — сказал Смолин. — Может, и в нашем райском уголке дурью приторговывать начали с колёс?
— Что ж к ним за всё время ни один организм не подошёл? Я ж знаю, как нелегалкой торгуют. Ничего похожего. Опера это, Червонец, и приклеились они к нашей хате. За мной в этот раз всё чисто, так что ты поглядывай…
— Номера не запомнил?
— А смысл? У опера этих номеров полный багажник…
— Учту, — сказал Смолин, подхватил миску и поднялся.
Шагая к вольеру, он думал: всем хорош Глыба, и полагаться на него можно в серьёзных делах без опаски… вот только в силу специфической биографии и специфического же жизненного опыта навсегда застрял в ранешнем времени. Для него понятие «слежка» неразрывно связано с понятием «опера» — и никак иначе. Меж тем (если допустить, что за домом и впрямь кто-то следит) одними органами список подозреваемых не исчерпывается. Органы как раз — зло привычное, не особенно и опасное, а вот сторонние… Может, и ерунда, конечно, но следует проверить…
Он отпер дверцу, и Катька вымахнула из вольера, радостно скуля, чуть с ног не сшибла от избытка чувств. Хорошо ещё, узрев миску, пулей влетела назад. Закрыв её там, Смолин, посмотрев на часы, вышел на улицу и вперевалочку, ничуть не торопясь, направился в сторону церкви.
Головы он, разумеется, не поворачивал — но краем глаза засёк бежевую «шестёрку», стоявшую у колонки именно в том месте, которое описывал Глыба. Стёкла опущены до половины, внутри, совершенно не глядя в сторону Смолина, развалились двое парнишечек, вроде бы самого обычного облика. Из машины негромко доносился какой-то очередной гнусавый шансон.
Что-то тут и в самом деле не так, подумал Смолин, безмятежно шествуя вдоль разнокалиберных заборов. Неправильная какая-то машинка… Ладно, номер запомнил, попытаемся что-нибудь сделать…
Завидев неспешно ехавшее навстречу такси, серую «короллу» с жёлтым гребешком, он на всякий случай приостановился. Машина остановилась, не доехав до него полметра, щёлкнула дверца, и оттуда…
И оттуда появилось, пожалуй что, видение. Натуральнейшее видение из бесшабашной Смолинской юности, когда он бегал на танцы и на фехтование, ждал призыва и будущее, слава богу, оставалось совершенно туманным…