Антистерва

Берсенева Анна

Родственники оказались такими, что уже после первых трех Дней, проведенных в их доме, Лола не понимала: почему, по какой необъяснимой глупости она не пришла к ним сразу же, Два года назад?

«Дура набитая! — сердито думала она. — Как будто по Матвею было непонятно».

Оставалось только радоваться, что на этот раз она не повторила свою тогдашнюю дурость.

Надо было радоваться, но радости Лола не чувствовала. Все в ее душе стало как-то тускло, вяло. А почему, она не знала.

* * *

Лола

приехала на Николину Гору прямо из аэропорта. Надо было взять паспорт — с собой у нее был только заграничный — и что-нибудь из вещей.

«Если за ворота пропустят, — усмехнулась она про себя. — От Романа Алексеевича всего можно ожидать».

Но ворота открылись сразу же, как только она остановилась перед глазком камеры наблюдения. И охранник ни о чем не спросил ее, как будто само собой разумелось, что хозяйская любовница вернется домой одна и на такси.

— Вы пройдете к себе, Лола? — Алла Гербертовна встретила ее у входа в дом. Она едва кивнула, но тон у нее был обычный — вежливый и отстраненный. — Я должна пойти с вами.

— Пожалуйста, — пожала плечами Лола. — Вы боитесь, что я обворую вашего работодателя?

— Я не знаю ваших планов, — спокойно заметила экономка. — Поэтому должна присутствовать при всем, что вы будете делать в этом доме.

Паспорт лежал там, куда Лола положила его два года назад — в спальне, в ящике под зеркалом. Спрятав его в сумочку, Лола положила на его место банковскую карточку: она сняла с нее тысячу долларов еще в Тивате и не собиралась больше пользоваться кредитом.

«Если бы он меня в эскорт-сервисе нанял для поездки, больше заплатил бы», — подумала она, снимая деньги.

Она думала об этом спокойно, не чувствуя ни оскорбления, ни обиды, ни сожаления — ни-че-го. Ей надо было уйти из этого дома, и только.

Подмосковный август заметно отличался от средиземноморского: вечера еще светились солнечным покоем, но в них уже чувствовалось зябкое обещание осени. Лола положила в чемодан куртку и два свитера. Ей странно было видеть открытый шкаф — не верилось, что она сама покупала все эти красивые, очень дорогие вещи, и казалось, что теперь они смотрят на нее с таким же недоумением, с каким она смотрит на них.

Только манекен смотрел на нее совершенно бесстрастно. Все-таки не зря она поставила его в спальне. Может, это он помог ей ни разу не почувствовать, что здесь она дома?

— Вы взяли все, что хотели? — уточнила экономка, когда Лола задвинула зеркальную створку шкафа. — Или пройдете еще в гардеробную?

— Я взяла все, что мне необходимо. Если бы я взяла то, что хотела, то ушла бы голой. Алла Гербертовна, мне надо подняться в мастерскую. Туда вы тоже пойдете? — насмешливо поинтересовалась Лола. — По-моему, куклы — не такая большая ценность для господина Кобольда, чтобы вам необходимо было их охранять.

Экономка не ответила — поднялась за ней в мансарду молча.

Лола ожидала, что хотя бы в мастерской почувствует что-нибудь вроде трепета

душевного. Все-таки она провела здесь лучшие свои в этом доме часы, неужели и это не значит совсем ничего?

Она подошла к шарманке, повернула тугую рукоятку. Кукольный домик ожил — влюбленные принялись целоваться, пьяница опрокинул рюмку… Но одного оборота было мало: жизнь замерла, едва начавшись, и фигурки застыли, словно застигнутые врасплох какой-то беспощадной силой.

— Роман просил, чтобы вы его дождались, — произнесла Алла Гербертовна; Лола вздрогнула от неожиданности этого постороннего вмешательства в только ею ощутимую жизнь. — Он прилетит завтра.

— Просил? — усмехнулась она. — Может, он еще и рыдал в телефонную трубку?

— Он не рыдал, но говорил тем тоном, которого от него максимально возможно ожидать. Не слишком ли многого вы требуете от жизни, Лола?

— Алла Гербертовна, не знаю, заметили ли вы: Я не требовала от жизни с ним ничего, — изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно, сказала она. — Мне трудно объяснить вам, что произошло. Едва ли мои претензии повысились. Видимо, я просто взглянула на свою жизнь иначе. И я. знаете ли, даже благодарна ему за то, что он позволил мне это сделать.

— Вы собрались полностью? И едете к Альбине? — уточнила экономка.

—Да.

— Она не сможет вас принять.

— Неужели?

— Она погибла. Разбилась на машине.

Это прозвучало как гром. Среди хотя и неясного, но до сих пор казавшегося понятным неба.

— Как… разбилась?.. — Лола почувствовала, что у нее холодеют щеки.

— В этом нет ничего удивительного. Она часто ездила пьяной, да и трезвая всегда лихачила. Мало дорожила своей жизнью. Впрочем, как большинство одиноких людей. Так что вам надо будет вести себя за рулем поосторожнее. Или вы уходите не в одиночество? — спросила экономка.

Алла Гербертовна всегда разговаривала с ней так, будто хотела то ли оскорбить, то ли унизить. Сначала это приводило Лолу в оторопь, потом она перестала обращать внимание. А теперь эта вежливость в сочетании с плохо скрываемым презрением оказалась даже спасительной: подействовала, как вовремя вылитое на голову ведро холодной воды.

— Я не собираюсь ездить за рулем, — ответила она. Голос все-таки прозвучал глухо: слишком жесткий комок стоял в горле.

— Но ведь «Ауди» записана на вас. И никто не запрещает вам ее забрать.

— До свидания, Алла Гербертовна, — глядя не на нее, а на замерших кукол, сказала Лола.

Сидевший у лестницы гном взглянул на нее снизу вверх. Перламутровые глаза, как обычно, ничего не выражали.

«Страшная скука, Лолка», — вспомнила она.

Страшная скука жизни кончилась такой же скукой смерти; Лола чувствовала это так ясно, как будто Бина умерла при ней.

Ей хотелось спросить, как это произошло, когда, но спросить было некого.

Она не отпустила такси — знала, что соберется быстро.