Антитело
Шрифт:
Он посмотрел на Глеба, а потом отвернулся.
— Да куда тебе понять-то? Малый еще. Но ты запомни, что я тебе скажу! На всю жизнь, сколько бы не осталось — запомни! Зло носит личину невинности. Не придет черт с рогами и копытами — нет. Он придет малым ребенком и будет смотреть на тебя доверчивыми, детскими глазами!
Степан всхлипнул, неожиданно громко и несколько минут молчал. Внезапно Глеб почувствовал, что боль прошла — ног он больше не ощущал. Ему вдруг стало тепло и хорошо. Уютно.
— Искушение. Да. Кто же дитя обидит? А пока мы на жопе сидим, жалеем, делаются позорные дела, такие,
Степан ткнул пальцем в направлении Глеба.
— Ты успеешь!
Я бы и сам все свершил, да не могу. Я с этим проклятым повязан. Пока он спит, и у меня сил немного. Есть одна минутка — короткий миг, когда враг просыпается. Вот тогда надо бить! В самый источник его ударить, и не бояться крови. Даром что ребенок — нельзя на это глядеть, нельзя! Я ведь в тот момент, на поляне, мог бы… Ты был в моей власти, и руку уже занес… Да пожалел я. Опять пожалел. А потом туманом он меня своим дьявольским обложил, да так что и не прорваться было. Видно, в этом мое проклятие. Скольких уже я на свою совесть взял, скольких возьму. Тяжело это, парень. Но вот заново кошмар этот не допущу. И ты, — он снова вытянул палец, — рукой будешь карающей!
Наступила тишина. Слышно было только шумное дыхание Глеба.
— Почто молчишь? Или язык проглотил?
— Я… не понимаю ничего.
— Тогда я проще скажу. Девочка ваша — порченая. Пропала она, и ее уже не воротить. Если оставить ей жизнь — ад поднимется из-под земли! Враг сосет ее, набирается сил. Но еще есть время его остановить. А потом поздно будет. Душа ребенка истощена, скоро он высосет ее, и тогда конец. Ребенка убить надо! Это богоугодное дело!
— Убить?
Глеб говорил шепотом. Ему начало казаться, что все это — твари в темноте, этот мужик — все — просто галлюцинация. Что он болен. Очень серьезно болен.
— Это бред.
— Не веришь мне?
— Я ничему не верю.
— Ты кресты нашел. Хочешь знать, зачем они?
Глеб кивнул.
— Было уже здесь такое. Ребенок привел беду. Мальчик… Мы защититься хотели, хотели ребенка сберечь. Да не смогли. Все повымерли, до единого. И опять будет так же. Только хуже, потому что рассержен черт. Думаешь, это ты в лес пошел? Врешь парень — он тебя повел. А ты, как баран под мясницкий нож.
— Она моя сестра.
— Нет! Нет у тебя больше сестры. То, что живет с вами — кукла. Она только пища и тропа, в ней больше нет ничего святого. Она просто вещь, без души и сердца. Ей сохранили облик, чтобы вы тронуть не смели, но под лицом этим пустота. Зло. Ты можешь убить ее или дать ей убить других. Вот и весь твой выбор. А ее уже не спасешь. Нет ее больше.
— Ты кто такой? Почему тебя эти гады слушаются?
— Я твой друг. Понял? Акромя меня, больше друзей у тебя нет. Меня Господь здесь оставил, для помощи. В этом мой крест. Я помогу тебе. Только и ты сам себе помоги. Я знаю, что тяжело тебе, знаю, что искушаем
Неожиданно Глеб почувствовал, будто чья-то рука опустилась ему на плечи. Невидимая и непреодолимая сила потянула его вниз, заставляя лечь. Веки сделались тяжелыми, ему очень захотелось спать. Подбородок опустился на грудь.
— Спи. Можно теперь. Я присмотрю. И хворь твою сниму. Ты об этом теперь не думай — о другом размышляй.
Глеб закрыл глаза.
— И еще тебе скажу напоследок. Жалость — твой враг и его оружие. Поддашься ей и пропадешь. У тебя больше нет сестры. Запомни это. Прибрал он ее. Так не дай забрать прочих.
Анна положила трубку и немного посидела рядом с телефоном, чтобы успокоиться и уложить в голове разговор. Как она и предполагала, разговор с СЭС не дал никаких результатов. История о мухах не произвела на них впечатления, девушка на другом конце провода сообщила знахарке, что для леса это вполне нормальное явление. Что же касается заболевшего, то с этим нужно обращаться в поликлинику, а не к ним. Анна не хотела сдаваться — она стала убеждать, рассказывать о своих подозрениях, постепенно все больше возбуждаясь и, наконец, потребовала, чтобы на ферму прислали людей с оборудованием и в защитных костюмах. Непременно в костюмах. Ее не потрудились дослушать до конца, и короткие гудки оборвали излияния Анны на полуслове. Она осталась сидеть, как оплеванная, чувствуя себя полной идиоткой. А в груди змеей извивался страх.
«Беспомощны. Мы беспомощны»
И еще кое-что усугубляло ее страхи: знахарка ощущала изменения, будто что-то проникло в нее там, в лесу и медленно разворачивалось внутри. Она чувствовала угрозу. До сих пор себя и свой дар она воспринимала как целостное нечто, пусть необъяснимое, но привычное и послушное. Это было, словно комната, в которой Анна знала каждый угол, каждую трещинку на стене. А теперь в этой комнате поселились тени. И они пугали ее.
— Так я и думал, — сказал Федор, выслушав отчет о звонке. — Я бы и сам тебе не поверил.
— Получается, больше делать нечего…
Журналист подтянул одеяло повыше.
— Сваливать отсюда надо, пока не поздно. Ничего мы не сделаем.
В этот момент Анна наконец поняла — поняла окончательно, что Федор не такой, каким она его себе представляла. Каким рисовала в памяти и воображении. Он вовсе не герой и не защитник. В сущности, его даже нельзя было назвать приятным человеком. Все в нем оказалось как-то плохо и скользко. Теперь он выглядел совершенно чужим и каким-то неуместным в этой кровати. Анна почувствовала смущение и злобу, сидя рядом с ним. Силы покинули ее, и она просто молчала, глядя на угол подушки.
— Что молчишь?
— А что говорить?
— Хочешь остаться? Хочешь разыгрывать героиню?
— Ничего я не хочу.
Анна встала, и Федор тоже откинул одеяло и сел на кровати. Он покачнулся и прижал ладонь ко лбу.
— Ого!
— Ложись! Тебе лежать надо.
— Какое лежать?!
— Ты на себя погляди. На ногах ведь не стоишь!
Федор посмотрел на нее. В его взгляде читались тоска и раздражение. Он снова лег и натянул одеяло.
— Засада. Нахрен я сюда поперся, идиот.