Анубис
Шрифт:
С некоторым усилием ему удалось избавиться от этой мысли. Он сюда явился не затем, чтобы судить Грейвса за его нечистоплотность и дурные привычки. Ему надо поговорить с Грейвсом и прежде всего необходимо куда-нибудь сесть, чтобы Грейвс, войдя, не застал его бездыханным на полу. Трижды пересечь комнату, чтобы открыть окна, оказалось превыше его сил на данный момент.
Могенс направился к ближайшему месту, где можно было сесть: большому, с высоким подголовником креслу Грейвса, которое стояло позади письменного стола. Оно к тому же выглядело
Лучше бы он этого не делал. Помещение наполнилось ярким солнечным светом, которого оно не видело месяцами, а может быть, и с того самого дня, как доктор Джонатан Грейвс здесь поселился. И все-таки здесь не было по-настоящему светло. Все повторилось, как немногим раньше, когда он открыл окна, а на этот раз даже и хуже.
В такой же безвременной момент, в котором темнота за его веками уже не была полной, а солнечный послеполуденный свет еще не упал на сетчатку глаз, ему словно открылся третий, жуткий мир. Он попал в сумеречное измерение, в котором то самое, в сущности не имеющее место быть, крошечное мгновение между творением и абсолютным ничто, было поймано на все времена. И в нем обитали все те недоделанные, но получившие некое бытие твари, полные невыразимой ненависти ко всему живущему.
И этот миг промелькнул так же быстро, не успев его как следует испугать — но внезапно в нем начала подниматься ненависть к Грейвсу, восходящая почти к всепоглощающей злобе. Это чувство было для него не ново. Ни гнев, ни ирреальный страх перед темнотой, детская, недостойная ученого, но от этого не становящаяся менее тошнотворной боязнь ночи с ее обитателями, так долго осаждавшими его и донимавшими бесконечными кошмарами и галлюцинациями. Он уже надеялся, что разделался с ними, по крайней мере, расплатился с этой долей цены за страшное предательство Дженис, но Грейвс отнял у него и эту маленькую милость. Долги не оплачены, напротив, они еще возросли. Видения снова были здесь, а с ними и страх. Может быть, это было наказание, уготованное ему судьбой. Может быть, отшельничества и одиночества было еще недостаточно, а подлинное возмездие состояло в том, чтобы до конца своей жизни он заглядывал в это измерение между мирами. Возможно, он никогда больше не сможет войти со света в темное помещение, никогда больше не сможет любоваться заходом солнца, не содрогаясь от дрожи. Никогда снова не насладится радостью просто закрыть глаза без страха перед тем мгновением, когда настанет пора их открыть.
А может случиться и так, что он просто до смерти измучен и находится на пределе своих сил и пока что не смог осмыслить то, что пережил прошлой ночью в церемониальной палате.
Внезапно охваченный внутренним беспокойством, он вдруг почувствовал, что не может больше сидеть, встал и беспокойно заходил из угла в угол по небольшой комнате и в конце концов остановился возле книжной полки позади письменного стола. И вовсе не потому, чтобы его заинтересовали книги, просто у него вошло в привычку знакомиться с тем, что стоит на полках, когда он попадал в незнакомое помещение. В большинстве случаев это был самый надежный способ составить впечатление о хозяине. Сюда Могенс зашел не в первый раз, да и впечатление о Грейвсе ему не требовалось составлять; однако тот страшный момент совсем ушел. Хоть тени и отодвинулись, и пропасть между днем и ночью, по меньшей мере на это мгновение, была преодолена, эта комната, а более всего ее обстановка, казалась ему неправильной. Могенс не мог облечь это ощущение в слова, ни даже в образы какого-то невербального языка, который бы имел дело с чувствами, игрой неясных смыслов и клочьями памяти. Что-то здесь было не так, как должно было быть. Будто мир на самую малость вышел из баланса и склонился в ту сторону, о которой
И был еще один вопрос, который он серьезно брал в расчет: не находится ли он на грани умопомешательства. Могенс отнюдь не был сильным мужчиной, ни физически, ни ментально. Напротив, он уже не раз задавался вопросом, как это ему удалось выйти после событий той страшной ночи девятилетней давности, сохранив более или менее здравый рассудок — таких событий, после которых ломались и сильные характеры. Ответа на этот вопрос он так и не нашел за все эти годы, но, может быть, он нашелся сейчас, и ответ этот звучит просто: нет.
Могенс почувствовал опасность, скрывающуюся за этой мыслью. Дрожащими руками он снял с полки первую попавшуюся книгу и раскрыл ее. Это был том о Древнем Египте, такой же экземпляр имелся в его небольшом собрании, оставшемся большей частью в пансионе мисс Пройслер в Томпсоне. Отдельные пассажи из него он мог цитировать наизусть. Тем не менее в первый момент буквы не хотели складываться в слова, имеющие смысл. Могенс таращился на открытую страницу, но с таким же успехом он мог держать в руках черепок с клинописью пятитысячелетней давности, язык которой еще не расшифрован.
— Могу я узнать, что ты там делаешь? — раздался резкий голос позади него.
Могенс вздрогнул и от сознания собственной вины едва не выронил книгу из рук. Он так резко обернулся, что снова почувствовал легкое головокружение. Грейвс не только совершенно бесшумно вошел в дом, но и умудрился приблизиться к письменному столу, остановившись за шаг от Могенса, так, что тот даже не заметил. Вид у него был взбешенный.
— Джонатан, — пролепетал Могенс.
Лицо Грейвса помрачнело еще больше.
— Что ж, — процедил он, — по крайней мере, ты еще помнишь мое имя. Вот только забыл, чье это жилище.
— Я нисколько не забыл, — возразил Могенс таким же сухим и самоуверенным, как ему показалось, тоном, однако на Грейвса это не произвело ни малейшего впечатления.
— В таком случае это более чем удивляет, — бросил в ответ Грейвс. — Или это одна из твоих дурных привычек — рыться в чужих вещах?
В первое мгновение Могенс не мог понять, о чем он вообще ведет речь. Потом растерянно уставился на открытую книгу в руках и следом на Грейвса.
— Но это всего лишь книга, — промямлил он.
— И тем не менее я терпеть не могу, когда кто-то роется в моих вещах, — ответил Грейвс. — И тем более в мое отсутствие.
Он молниеносно обошел стол, вырвал книгу из рук Могенса и поставил ее на место. Вернее, пытался поставить, потому что в гневе и раздражении никак не мог попасть и в конце концов швырнул книгу на стол и сверкнул на Могенса глазами.
— Что, черт подери, тебе вообще здесь надо? — прошипел он.
Могенс отшатнулся от пламени, полыхнувшего в его глазах. Он принимал в расчет, что Грейвс выразит неудовольствие при виде нежданного гостя в своем доме. Но то, что он увидел в его взоре, не было раздражением или даже гневом — это была бешеная ярость, и, более того, он вдруг почувствовал, что Грейвс едва сдерживает себя, чтобы не наброситься на него с кулаками и не вытрясти душу. Или того хуже.
— Я… я только хотел поговорить с тобой, Джонатан, — сконфуженно сказал Могенс. — И уверяю тебя, что…
— Засунь свои уверения, знаешь куда! — оборвал его Грейвс.
Ярость в его глазах на мгновение взвилась до кровожадного исступления, и Могенс, спотыкаясь, отпрянул еще на два шага.
Возможно, именно эта реакция образумила Грейвса. Еще секунду он сверлил Могенса исполненным ненависти взглядом, а затем убийственное бешенство сменилось такой же силы смущением. Он неловко переступил с ноги на ногу, протянул руку к Могенсу и поспешно опустил ее, когда тот снова вздрогнул и отступил еще на шаг, увеличив дистанцию между ними.