Анубис
Шрифт:
Грейвс, скаля зубы, воздвигся перед его креслом:
— Только не надо слишком бурно, профессор. Могу понять, как ты рад меня видеть, но твой энтузиазм, можно сказать, ставит меня в неловкое положение.
— Чего… чего тебе от меня надо? — прохрипел Могенс. Звук собственного голоса испугал его.
— Но, Могенс, дружище, — ухмыльнулся Грейвс, — не может быть, чтобы ты не получил моей телеграммы. Это было бы крайне неприятно. Хотя теперь уже не играет никакой роли. Мы ведь встретились. — Он отступил на шаг, бесцеремонно огляделся в комнате и с наигранным удивлением поднял телеграмму со стола. — М-м, ты, наверное, просто забыл время свидания. Все тот же рассеянный профессор, как раньше,
— Чего… тебе… надо… Джонатан? — сдавленно повторил Могенс. Ему пришлось каждое слово выдавливать из себя. Все его мускулы сводила судорога. Таким напряженным он еще никогда себя не чувствовал. Он сам не понимал своих реакций. — Ты пришел, чтобы насладиться своим триумфом?
Его слова были смешными. Они так и звучали — не гневно или хотя бы язвительно — а нелепо и дешево, как цитата из бульварного романа, какие с наслаждением читает мисс Пройслер и парочку из которых он бегло пролистал, чтобы понять природу их привлекательности, но, само собой, безуспешно. Однако он не опустится до фривольного тона своего противника, хотя бы из соображений самоуважения.
— Разве ты не прочел моей телеграммы, профессор? — спросил Грейвс с наигранным удивлением и поднял бровь.
— Прочел, — ответил Могенс. — В третий раз спрашиваю, чего тебе от меня надо, Грейвс?
Грейвс еще несколько мгновений поухмылялся и, похоже, наконец удовлетворился этим, поскольку он неожиданно стал серьезен, пододвинул стул и сел на него без приглашения:
— Ладно, Могенс, оставим этот театр. Могу себе представить, что ты чувствуешь. Даю тебе слово, что я так же боялся этого момента, как и ты. Но сейчас он уже позади, да?
Ничего не было позади, совершенно ничего. В мыслях и чувствах Могенса все еще царило неописуемое смятение, но малая часть его сознания оставалась совершенно невозмутимой, и эта часть профессора Ван Андта не понимала его собственных реакций. Он полагал, что, по меньшей мере, постепенно успокоился, после того как пережил внезапное новое вторжение Грейвса в свою жизнь, но на деле все оказалось иначе. Сумбур в его голове не утихал, напротив, даже усиливался, как будто вид Грейвса вызывал в нем такое сильное чувство, против которого он был бессилен.
Могенс никогда не был мужчиной грубой силы, более того, на протяжении всей своей жизни он испытывал глубокое отвращение к насилию. А сейчас он был просто рад, что его парализовал страх, иначе он просто набросился бы на Грейвса с кулаками. Так что он не мог предпринять ничего иного, как только сидеть и смотреть на человека, который разрушил всю его жизнь.
И то, что он увидел, при других обстоятельствах несказанно удивило бы его, потому как Джонатан Грейвс представлял собой удивительное зрелище. Одежда его была элегантна, если не сказать роскошна, и в безупречном состоянии. Башмаки, стоящие куда больше, чем Могенс мог позволить себе за всю свою жизнь, были отполированы до блеска. Стрелки на брюках остры, как нож, а на отворотах модного двубортного пиджака не осело ни малейшей пылинки. Драгоценная цепочка карманных часов украшала жилет, и он носил дорогой шелковый галстук с булавкой, на которой красовался рубин почти что с ноготь — Могенс ничуть не сомневался, что настоящий.
Сам по себе этот наряд не удивил Могенса. Джонатан всегда слыл тщеславным щеголем и воображалой. Что Могенса привело в глубокое замешательство и даже трудно объяснимым образом ужаснуло, так это сам Грейвс. Он не мог облечь в слова те чувства, которые он испытал при виде Грейвса, но были они невероятно… интенсивными. Будто созерцаешь нечто неправильное. И не только неправильное, но нечто, что вообще не имеет права на существование, потому что оно противоестественно и кощунственно.
Он постарался отогнать эту мысль
В конце концов, он умел брать в расчет факты, а не эмоции. А то, что он испытал при виде Грейвса, могло быть только эмоциями. У него появилось ощущение, будто он рассматривает опустившегося субъекта, нет, скорее, звероподобного. А это нечто уже не имело права называться человеком и вызывало только отвращение, омерзение.
То, с чем не справилось сознательное усилие, свершили иррациональные чувства: ярость Могенса в момент испарилась, он почувствовал, как расслабилась его мускулатура, даже сердцебиение успокоилось. Возможно, потому что он понял, что с ним происходит. Джонатан Грейвс никогда не был приятным человеком, но виновником этой утрированной реакции оказался он сам. В течение прошедших девяти лет он пытался более или менее успешно вычеркнуть из своей памяти не только имя «Джонатан Грейвс», но и даже само существование обладателя этого имени, а теперь ему стало ясно, что в действительности эта попытка не увенчалась ни малейшим успехом. Он никогда не забывал Грейвса, ни на секунду. Совсем наоборот. Что-то в нем в каждый момент разочарования и в каждый день горечи за эти бесконечные девять лет перекладывало вину на Грейвса, так что он уже больше был не в состоянии рассматривать его как человеческое существо.
Он глубоко вдохнул, умышленно медленно снял руки с подлокотников и посмотрел Грейвсу прямо в глаза — то, что еще две-три секунды назад было немыслимо, — и сказал:
— Я спрашиваю тебя еще раз, Джонатан: чего ты от меня хочешь?
— Ну, это уже становится скучно, Могенс, — вздохнул Грейвс. — Ты же получил мою телеграмму, разве нет? Мне казалось, она достаточно однозначна. Я здесь для того, чтобы предложить тебе место.
— Ты? — Хоть Могенс и был намерен держать себя в руках, он почти выкрикнул это слово. Телеграмма была смутной, без подробностей, а по словам Грейвса выходило, что вполне определенной. То, что Грейвс — именно Грейвс! — предлагал ему работу, было… ненормально.
— А почему бы и нет? — Грейвс наверняка услышал истеричные нотки в его голосе, но он просто проигнорировал это. В этом отношении он ничуть не изменился за прошедшие годы. Он был и оставался самым бесстыжим из всех наглецов, когда-либо встречавшихся Могенсу. — Если и есть человек, который по-настоящему может оценить твои способности, мой дорогой Могенс, так это я. Или ты всерьез собрался уверять меня, будто нашел в этом богом забытом захолустье должность, соответствующую твоим способностям?
— У меня есть место, — холодно ответил Могенс. — Так что спасибо.
Грейвс издал неопределенный звук, который, однако, как-то… неприятно резанул слух Могенса.
— Да брось ты! Мы достаточно давно знаем друг друга. И нам, честное слово, нечего друг перед другом прикидываться. Я потратил немало сил, чтобы найти на карте эту дыру, и еще больше, чтобы поверить, что здесь есть университет!
— Могу тебя заверить, есть.
Грейвс презрительно фыркнул:
— Да знаю. Жалкая лачуга, которая рухнет, как только дунет ветерок посильнее. Новейшая книга в библиотеке издана лет пятьдесят назад, а кое-кто из твоих так называемых студентов будут постарше тебя! — И свирепо добил его: — Ты влачишь свои дни, перекладывая в подвале без окон пыльные бумажки, которые никому во всем мире не интересны. Твоего жалованья едва хватает на это убогое логово, да и его ты получаешь нерегулярно. Ты здесь заживо погребен, Могенс. И временами, наверное, спрашиваешь себя, может, ты уже умер, сам того не заметив!