Анук, mon amour...
Шрифт:
– Я могу отказаться от нее?
– Можете. Но лучше бы вам этого не делать, – проклятая бланшаровская паутина снова лезет мне в рот.
– Я готов, мсье Бланшар. Я готов ответить на все ваши вопросы.
– Очень хорошо. Расскажите-ка мне о Линн Нугаро,
Линн. Причем здесь Линн? Линн давно умерла, но не стану же я рассказывать этому полицейскому псу об улитках, погубивших ее. И откуда Бланшар узнал о Линн?
– О Линн Нугаро? – Я пытаюсь выиграть время.
– Вам ведь знакомо это имя?
– Да.
– И
– Да.
– Как вы с ней познакомились?
– Случайно. Я зашел в ее магазин. Букинистический магазин. Я искал одну редкую книгу, и мы разговорились.
– Значит, вы познакомились в букинистическом магазине, владелицей которого она была?.. Интересно, – Бланшар явно удивлен, но причин его удивления я понять не могу. – Вы часто с ней виделись?
– Нечасто. Только тогда, когда приходил к ней в букинистический.
– Вы встречались только в… букинистическом?
– В общем, да.
– И никаких кафе?
– Может быть… Один или два раза. Не помню точно.
– Вас неоднократно видели вместе во Французской Синематеке.
Прямо на моих глазах кривые зубы Бланшара вытягиваются, превращаясь во вполне осмысленные клыки. И как только он пронюхал про Французскую Синематеку? Очевидно, бегал где-то поблизости, задирая заднюю ногу у коробок с пленками.
– Может быть… Один или два раза.
– Один или два… Что вы обычно смотрели?
– Не помню. Кажется, какие-то детективы. Линн… Мадам Нугаро нравились детективы.
– Кафе, кино… Многовато для случайного знакомства в букинистическом. Может, были еще какие-нибудь специфические развлечения?
– Какие?
– Ну, не знаю… Поездки по ночной Сене, например. Есть даже фотографии этого вашего времяпрепровождения.
– Фотографии? Может, это был случайный снимок? – Откуда коротышка может знать о нашей поездке на Бато Муш?.. Я плаваю в собственной голове, самый настоящий обломок кораблекрушения, я пытаюсь уцепиться хоть за что-то. Безрезультатно.
– Случайный? Да как сказать… В мае теперь уже позапрошлого года… вы совершали экскурсию по Сене на прогулочном пароходике и познакомились там с двумя японками.
– Мне трудно вспомнить, что происходило в мае позапрошлого года…
– Ну конечно. Память-то у всех разная.
На лицо Бланшара падает тень от птичьего крыла, щеки и подбородок покрываются узкими полосками слизи, память у всех разная. Разная. Разная.
– Вы познакомились с двумя японками и представили мадам Линн Нугаро как свою подругу.
– Может быть. Я помню двух японок, да.
– Они попросили вас сфотографироваться.
– Теперь я припоминаю. Одна из них попросила меня попозировать на фоне ночной Сены. И сняться вместе с ней.
– Зачем?
– Не знаю.
– А зачем нужно было представлять мадам Нугаро? Это было обязательным условием съемки?
– Нет,
– Вы тоже представились?
– Не помню…
Кристобаль, одинокий молодой испанец в Париже, начинающий писатель, так и не написавший ни строчки. Кристобалем я был только для Линн, она так и не узнала, что самое обычное испанское слово «платеро» я впервые услышал от нее.
– Тогда, может быть, я напомню вам, мсье Кутарба. Вы назвались Кристобалем. Кристобаль – испанское имя. Но вы ведь не испанец?
– Нет.
– Тогда почему вы назвались Кристобалем?
– Это было случайное, ни к чему не обязывающее знакомство. Я мог назваться кем угодно. Разве это противозаконно?
– Линн Нугаро тоже знала вас как Кристобаля? Подумайте, мсье Кутарба. Подумайте, прежде чем ответить.
Ведь она не удивилась, когда вы произнесли это имя вслух, не так ли?
– Я не буду отвечать на этот вопрос.
– Как звали японок, с которыми вы познакомились на корабле?
– Не помню… У японцев вообще трудные имена.
– Не такие уж трудные, как кажется на первый взгляд. Мадемуазель О-Сими и мадемуазель Омацу. Я прав?
– Да, кажется, их звали именно так.
– Больше вы с ними не встречались?
– Нет.
– И не оставляли записку мадемуазель О-Сими в гостинице «Ламартин Опера»?
«Ламартин Опера», жалкая дыра эконом-класса с таким же жалким портье. «Ламартин Опера», до которой можно добраться лишь на лиссабонском фуникулере с хлопающими дверями, придерживая рукой шляпу, подаренную Мари-Кристин; до которой можно добраться, лишь передавив все вишневые косточки в жинье, влажные от любви.
– В гостинице «Ламартин Опера»?
– Вы были там и оставили портье записку для мадемуазель О-Сими Томомори, проживающей в двенадцатом номере. Зачем вы оставили ей записку?
– Не помню… Возможно, я действительно оставлял записку. Она сообщила мне адрес своей гостиницы еще там, на корабле. Возможно, я хотел встретиться.
Глупо объяснять полицейскому инспектору, что я оставил записку лишь в пику не понравившемуся мне анемичному типу с иероглифами на плече.
– Вы назначили ей свидание на площади Республики. Записка сохранилась, и она написана вашей рукой.
– Я же не отрицаю, что писал эту записку…
– Свидание на площади Республики состоялось?
– Нет.
– Почему?
– Не помню. Кажется, вечером у меня была важная встреча.
– С кем?
– Не помню. Я видел мадемуазель О-Сими только один раз – на корабле.
– А портье гостиницы, мсье Эрве Нанту, утверждает обратное. Он несколько раз видел вас в гостинице. Вы оставались в номере мадемуазель О-Сими на ночь. И не один раз.
– Как вы сказали? Мсье Нанту? Эрве Нанту?