Анютина дорога

Губаревич Константин Леонтьевич

— Чего говорить? Я давно хотела сказать тебе, товарищ Кондратюк, куда ребят спровадить...

...Длинный, обсаженный березами тракт. В Белоруссии их называли «катерининскими шляхами». По словам стариков, здесь когда-то проезжала царица Екатерина. Путь ее по Белоруссии был отмечен посадкой берез. Теперь эти березы уже старые, ветхие, но стойко и верно охраняют шляхи.

По такому шляху движется сейчас конный отряд. Движется медленно, осторожно, потому что на каждом коне — по два, а

то и по три седока. Один большой, с винтовкой за спиной, другие — маленькие, безоружные...

Это — дети из теплушки. Не все они разместились на конях. Четверо из них едут с Лукерьей на военной двуколке. На второй двуколке с пятеркой детишек — Ганна. Она держит на коленях маленькую оборванную девочку, которая в теплушке назвалась Анютой. Может, поэтому так по-матерински внимательна к ней Ганна. Остальные тоже прижались к ней, недоверчиво оглядываются по сторонам.

Едут почти все, которых застали в теплушке. Кроме одного, самого маленького. Того, кто удостоился хлебного сухарика из рук Ганны.

— ...И вы прогнали его?— с горечью спрашивает женщина детишек.

— А что же он не дал нам сухарика!— пробует оправдаться малыш.

— Пущай не будет таким жадюгой!— поддержал другой.

— А куда он мог уйти?..— размышляет Ганна.— Обшарила все теплушки, как в воду канул...

— Забрался в какой вагон, а паровоз подцепили, вот и укатил...

— Ну куда же ему, такому маленькому, да еще одному укатывать?!— все не может успокоиться Ганна.

— Да рази он один там будет?— искренне удивляются ребята,

— Там таких, тетенька, ух, сколько! Я уж знаю!

...Тишка ползет под теплушкой. Проползает под одной, другой, третьей... Наконец нырнул из-под колес пятой или шестой и очутился у своей, откуда его прогнали.

Все же обжитое место тянет. Тишка прислушался — там ли ребята... Нет, ничего не слышно. Взобрался в вагон, огляделся — пусто. Тишка даже доволен. Никого нет, значит, никто уже не будет прогонять, бить. Теперь он тут хозяин!

И на правах хозяина Тишка забрался в самый дальний угол, свернулся калачиком и закрыл глазенки, Теперь только и поспать.

...Конный отряд с детьми приближается к дому с белой колоннадой. По липовой аллее конники подъезжают к въезду во двор. Бывший помещичий дом. Бывший, потому что навстречу конникам н.а площадку парадного крыльца из дому вышел не хозяин-помещик, а одноногий солдат в рваной гимнастерке без ремня и в старой окопной папахе, несмотря на сравнительно теплую погоду. Видимо, он тут теперь хозяин.

Кондратюк повернулся в седле к конникам и махнул рукой — молчаливая команда слезать.

Конники начали спешиваться, осторожно снимая ребят на землю.

— Сторож, что ль?— обратился Кондратюк к инвалиду на деревяшке.

— И сторож, и хозяин...— не очень гостеприимно ответил тот.

— Как хозяин?— не

понял Кондратюк.

— А так. Три года в окопах отвоевал? Отвоевал. Панов прогнали? Прогнали. Кому теперя панское богатство, как не нам, безземельным калекам, кто кровь проливал?

— Это что,— все еще не может взять в толк Кондратюк,— ты забрал имение и решил хозяйновать один?

— Один не управлюсь... А подсоберу еще таких окопных калек аль безземельных, поделим панское добро да землю и почнем жизню.

— Нет, батя, не бывать по-твоему,— твердо заявил Кондратюк.

— Это почему — не бывать?

— А потому, что тут будут жить вот они...— показал чекист на стайку молчаливых ребят, сгрудившихся вокруг Лукерьи.

— Кто они?— не сразу понял солдат.

— У тебя дети есть?— спросил солдата Кондратюк.

— Были. Оказались в войну под немцем, так с голодухи да болезнев и перемерли.

— А эти пока живы. Но ежель не помочь им — и они перемрут, потому как батьки их, видимо, погибли на войне чи еще воюют.

— Нет такого закону, чтоб беспритульной детворе папские имения раздавать!— стоит на своем солдат.

— Есть такой закон,— спокойно парирует Кондратюк.

— Не слыхал такого приказу!

— Так вот я приказываю.

...Очутившись в панском доме, ребята почувствовали прилив буйной радости. Покои огласились смехом, криком, топотом ног, грохотом передвигаемой мебели, стонущими аккордами пианино, по клавишам которого колотили кулачонками...

Ничего подобного не видел и не слышал чопорный барский дом.

Ганна с Лукерьей сбились с ног, приводя в порядок бесприютную вольницу. Это было не так просто.

Кто-то из ребят притащил морковку, пошептался с дружками. В один миг ребятня ринулась за пареньком с морковкой во двор, а оттуда — на ближайшие деревенские огороды...

В деревне — переполох. Бабы с палками, ухватами бегут защищать свои гряды от налета детской орды. Крики, проклятия подняли на ноги всю деревушку. На непрошеных гостей двинулись мужики, дети. Вот-вот начнется избиение голодных детей.

Но тут подоспели Лукерья с Ганной и стали между детьми и бабами.

— Бабоньки!— бросилась Ганна навстречу разъяренным женщинам.— На кого с кольем-то?! Неужто не видите: голодные, бесприютные сироты!

Но бабы двигались грозной цепью, не слушая Ганну.

— Стойте!— твердо приказала Лукерья, и все почему-то остановились.— Вашего они ничего боле не тронут,— решительно заверила,— правда... У нас скоро все свое будет... Нам уезд дал панскую усадьбу, часть панской земли, поможет оборудовать школу, и мы сами будем пахать, сеять и учиться... Ваших ребят тоже возьмем в нашу школу. А пока помогите нам на первых порах. Хоть чем-нибудь. Хотя бы раз поесть. Ведь не сдуру они навалились на ваши огороды, с голоду!..