Апельсины на окне

Федершпиль Юрг

Все было так бессмысленно. Я хочу сказать, как они его прикончили. Они могли его расстрелять, или повесить, или просто бросить через ограду, с него было бы предостаточно. А они действовали так, словно одной смерти ему было мало, словно одна смерть давала ему шанс остаться в живых. Это было чудовищно.

В конце концов оказалось, что ограда недостаточно высока, а веревка слишком длинна, да и стреляли они не целясь. Когда он шлепнулся на асфальт, он жил еще несколько мгновнеий. Но они не стали проверять, сели в машину и укатили. Еще бы - ведь это были их последние денечки. Скорая расправа. Последняя. А через три дня люди словно обезумели, плясали вокруг танков, входивших в город...

Мужчина в плаще отвернулся от осколков зеркала, казалось, поняв, что попытки разглядеть себя в них напарсны; он резко повернулся к стойке.

– Все война, - как бы между прочим заметил консьерж.
– Вот теперь, теперь снова пьют аперитивы, ведь ужас хранится в памяти не дольше, чем скорбь об умерших, а умерших забывают очень быстро...

– A propos fine [* Кстати о водке (франц.)], - проговорил Лысый и пошарил в карманах своего видавшего виды плаща, так не гармонирующего с его элегантным котелком.
– A propos fine, - он вытащил трубочку с таблетками и положил несколько штук в рот.
– Мне, собственно, врач запретил спиртное желудок и все такое.
– Он засмеялся и посмотрел на часы.
– Пожалуй, пора. Жена ждет. Что касается комнаты, я зайду еще завтра. Она, собственно, не для меня, а для моей жены. Ей хочется снова пожить здесь. Хоть некоторое время. Лично я, к сожалению, не могу оставаться. Из-за работы.

– Ну конечно, - поддакнул консьерж.
– Да вы

не торопитесь, успеете.

Грузный мужчина встал, нахлобучил на лысый череп котелок и в нерешительности потоптался на месте.

– Я заплачу вам за месяц вперед, a fonds perdu, как договорились.

Он пошарил на ощупь в бумажнике и бросил на стойку несколько купюр.

– Здесь слишком много, - почти не глядя на деньги, сказал старик. Посчитайте еще раз. Слишком много, достаточно и двенадцати тысяч.

Хлопнула дверь, и силуэт мужчины растаял за матовым стеклом. Консьерж бросил несколько монет на оцинкованную стойку.

– Кто это был?
– раздался зычный голос Мориса.

– Мертвец, - пробормотал старик. И направился к двери.

Жемчужные капли дождя блестели на бархатных отворотах его куртки. В нескольких шагах от него из кино выходила толпа, только что кончился последний сеанс. Передних, к их неудовольствию, подталкивали идущие сзади. Свет, падавший из фойе, казалось, гнал людей на дождь, словно темное стадо.

Некоторые подняли воротники и, прижавшись к стенке, решили, очевидно, переждать.

– Мертвецы, - пробормотал консьерж.
– Мертвецы. Уж несколько мертвецов найдется и среди них. В бесконечные дни и ночи выходят они на свет из безвестной тьмы, выходят, чтобы снова исчезнуть в ней. Может быть, кто-то из них был сегодня в кино.

Старик решил этим же вечером положить на окно апельсины. Может быть... Точно никогда ничего не знаешь. Трубка его дымилась, несмотря на дождь.

Да и не все ли равно, кто жив, кто нет. Он-то уж во всяком случае жив.

Мимо мчались машины, пахло сиренью.