Апология

Алейник Александр

6 июня 79

БОСХ

Босх не изобрел прожектора.Его тень бежала и свечи.У него пустой желудокТрещеткой верещит.Сам — кит, сам — Иона,Из-под плоской взирал короныНа мир, рожденный из слепой кишки.Приложив ухо к земному лону,Можно услышать его шаги.Босх — мореплаватель моря саранчи —Видел, как из задницы душа торчитУ тех, кто правит, торгует, воюет.Босх знал, что видят во сне палачи.Он ходил на рынок покупать требуху,Он варил на завтрак в чепухе чепуху,Руку любил оставлять в пахуДамы, лежащей с ним на боку.Босх понимал, что любую войнуБог насылает вести сатану,Босх не желал в дерьме тонуть,Потому и не жаловал свою страну.Он уходил по ночам во мрак,Где возмездье, безумье и страхРвут и прокалывают

тела —Нож, копье, дубина, стрелаМучат то, что вмещает плоть,—Босх полагал, что зубами полотьБудут чудовища в некий часТех, кто ужасно похож на нас.Босх во чреве земном не спит,Рядом время на жабе сидит,Смахивающее на ночной допрос,Но не придвинут там папирос.Вон глядит грядущее в дырявую скорлупу,Желтым клыком прокусив губу.В погремушке времени, как в черепе мозг,Смотрит из темени в темень Босх.

дек. 79

АВЕРКАМП

Зачем столь тщательно выписывать деревья,их ветви голые да круглые стволы,зеркальный лед, домишки, нежный север,тепло таящие фламандские углы,пейзаж под сереньким, немного детским небом,с собакой крохотной и франтом на коньках,с красоткой бархатом обряженной, и крепом,и пешеходом на кривых ногах.Как будто даль нас дарит утешеньемв фигурках горожан и тушках птиц,в продуманном деталей размещеньи,в реестре частностей, подробностей и лиц.Все эти крапины и маленькие точки,касанья строгие, неведомые нам…Ты убедил в возможности отсрочки,несуетливый мастер, Аверкамп.Пусть крестит мельница полупрозрачный воздух —он тише и просторнее зимой,четвертый час, не рано и не поздноглазеть по сторонам, идти домой,встречать знакомых, отдавать визиты,вязанку хвороста нести через канал,жить нарисованным, не подавая вида,что триста лет прошло, что ты давно пропал.

28 янв. 88

Hendrik Averkamp — голландский художник (1584–1634).

ФОНТАН

I

О, как не хочу я печали,пока надо мной фонари,пока до рассвета ночамиты плачешь и говоришь.Когда ты поешь, я по звуку,по долгому взгляду в меня,у ног наших чую разлуку,как волка в степи без огня.Тогда зажигаем, как спички,как мокрые травы в пыльце,мы то, что колотит по-птичьи,сгорает и рвется в конце,и розовый жар набегаетна розу промятую рта,и пламенем пламя толкаетбезумья тугие врата.

29 июля 79

II

Я живу в нарастающем мраке аллей,в настигающей муке кривых тополей,и белеют в аллеях из темноты,распрямляя колени, фонтанов кусты.Опустела столица, а нет десяти.Лица как из больницы, и небо блеcтит,точно глаз с воспаленным отливомчужака в торжестве молчаливом.Драть подметки, теряться, шептать, розоветь,отвлекаться, за чьей-то любовью лететь,не решаясь в лицо заглянуть ейнад молочными лунами грудей.Оказаться на площади в полночь, когдаслышат Спасскую башню сквозь сон города,жить в толпе европейцев веселых,европеянок с сыра «Виола».Осознать, проходя по пустому двору,что из гула шагов голоса подберу,а из космоса — звезд белый уголь,и печальная смотрит подруга,как с подсвечника на пол стекает слеза,а еще нас ведет, застилая глаза,в звуковой лабиринт великановнепомерная нежность органа.

29. сент. 79

III. ЛЬВИЦА

Я прекрасно живу в это новое теплое лето,на глазах у толпы, на руках эскалаторов млею.Проходя у окна, за которым несчастные в клеткахпопугайчики — синий и желтый, — я пленников бедных жалею.Вот они заприметили нас и забились в волненьи,ну а мы (это радует, право), мы наконец-то спокойны,и когда я случайно к твоим прикасаюсь ладоням,наши позы скромны, наши лица безмерно достойны.Ты несешь свою рыжую гриву (такие есть львицы!)накрашенным ртом улыбаясь,я несу желтоватую вечно ухмылку.Тополя по-московски фонтанам рыдающим бают.Нам в метро подсыпают, как в цирке, сырые опилки.Хорошо, моя львица, кружиться по этой арене,через обруч горящий с триумфальною грацией прыгать.Становись с каждым днем, с каждой ночью все современней,не срывайся теперь никогда до истерик и рыка.Будут белы белки, будут сухи глаза, не размазаны к утру ресницы,будет тихо береза без свидетелей с кошками ерзать на крыше.И не надо бояться сейчас, моя храбрая львица,что любезные зрители вдруг что не нужно услышат.Спринтер крепко дерет по пылящей немного дорожке.Стаер трудно бежит (и ему пожелаем успеха).Нам ответит атлет, после финиша будучи спрошен,что немного устал, но ужасно мило побегал.Я

люблю и ты любишь касаться ступнями дороги.Когда в горле комок, когда слезы от чистого ветра,чтоб в зеленом пуху повернулась земля, покатилась под ноги,за затылки ушла, а когда не хватит вдоха и светатам, где тени бредут и безвольно лежат как в пустынеили жутко зевают от убийственной скуки песочной,я узнаю тебя — спой тогда, пока солнце остынет,что-нибудь побольнее, любовь, побессрочней.…Мы куда собирались, где были, скажи, я запнулся,и видишь — не помню,кто над нами вздымал ослепительный обруч огромный,кто нас вел сквозь огонь, а теперь каждый день убивает,каждой ночью — кто мглой наши губы и мозг обливает.Вечерами за нашими спинами топчется ясность.Наши руки пусты. Наши взгляды почти безопасны.Никого не смутим. С соглядатаем каждым поладим.Убываем во тьму, на прощанье друг друга погладим.Засыпай, засыпай. Пусть в счастье загнутся ресницы.Лопнут клетки, сломаются прутья, пусть не верещат телефоны.Спи фарфоровая, рыжегривая, летящая львица,спи — беги, тебе хватит земного уклона.

IV

Постелен шагам тротуар.Лишаются лица личин.Твоя наступает пора —театр одиноких мужчин.В широких идут пиджакахтворцы пантомимы ночной,у каждого в бледных рукахпо розовой розе одной.Вот скомканный нежный билетна ежевечерний спектакль,где щелкает, как пистолет,любой незаметный пустяк,и делает ранки в груди,и мошкой юлит у виска,поскольку у вас впередив фальшивых брильянтах тоска.Она из кабины таксивыходит и руку подашь,не важно красив-не красив —центральный она персонаж,и надо губами припастьей к пальчикам, сжать ее стан,пока демонстрирует страстьсо страстью во мраке фонтан.

27 июля 79

V

Светает. Гаснут фонари.Зажглась заря. У Моссоветачугунный князь проговорилслова чугунного привета.Пред холодом грядущих днейя голосов воды последних —наследник — тень фонтанов летних —литых любовников аллей.Возможно, что меня тогдафонтаны лета отогреют,когда я забреду сюдаиз января оранжереи.

14 июня 80

x x x

«Пока не требует поэта…»

(А. Пушкин)

У меня, извините, просроченный паспорт и насморк.Я правитель событий в карманы распиханных наспех:пирамидки монет, двух ключей от случайных убежищ;я ваш грешный поэт, пододвиньте мне в блюдечке нежность.Собираю явленья, картинки, скульптурки, виденья,в две ресничных корзинки погружу ваш наряд и движенья,и с добычей такой, бормоча небесам: слава Богу, —я отправлюсь домой, то есть, я извиняюсь — в дорогу.Я смотрю как молчишь, как печалишься, хмуришься, дышишь.Распростимся, Париж, с этой башни глядеть бы на крыши…Он лежал как брелок, как рука, его можно погладить.Попадаю в рукав (никогда не видал тебя в платье).Ты останешься здесь, на девятом, где бдит телевизор.Ночи черная взвесь подымается с улицы, снизу.До свиданья, дружок, до свиданья под траурным небом,где желтеет кружок в простыне из прозрачного крепа.Неподвижна зима, но снежок суетливыйобнимает за плечи дома, выстилает асфальт сиротливо,и грохочут под черствой землей, в освещенных громадных подвалах,обдавая тоской или запахом кислым вокзала,пробиваясь сквозь ночь к поясам полуночных прохожих,уносящие прочь поезда, как кортеж неотложек.

22 ноября 80

СОНАТА

I

Черны эти улицы ночью,Как бел был их обморок днем,Я вижу громадную площадьЗатертым во льдах кораблем.Ее голубые матросы —Пылающих братьев парад,Как сердца удары в морозыНа траурном небе парят.А город — родитель, свидетельВсей тусклой армады смертей,Все черен, все пуст, все несветелИз красных плывет крепостей.Прощай, забирай свои лицаВ свой правый и левый карман,Заводы, дома и больницы,Трамваи, мосты и туман.Я больше тебя не увижу,Ты таешь как льдышка в рукеВсе дальше зрачков и все ближеВ аду шелестящей реке.

II

Я пойду за тобой,чтоб без платья увидеть тебя.Там, за черной рекой,бьют часы, поезда торопя,там уходят вагоны, вагоны, вагоныв привокзальную тьму,там твои растворятся ладоник сожаленью, к стыду моему.Это будет не скоро,мы целую жизнь проживем,проживем эту ночь, этот город,а когда рассветет — мы умрем,любопытные дети найдут и раздвинут тела,и увидят пылающий гребень на смерти —наше сросшееся, иссохшее сердце,и четыре похожих на руки крыла.