Апрель
Шрифт:
Катчинский сидел в глубоком кожаном кресле у окна. Он приветливо улыбнулся Лиде. Мягкая и обаятельная улыбка на миг оживила его болезненное, лицо.
— Здравствуйте! — тихо сказала Лида.
— Здравствуйте, фрейлейн. Садитесь. Простите, что я отнимаю у вас время. Но я слышал вашу игру и захотел познакомиться с музыкантом.
— И я рада познакомиться с вами, — сказала Лида.
— Ваша игра, — продолжал Катчинский, — понравилась мне. И особенно поразило меня, что вы хорошо преодолеваете механические особенности фортепианного звука. Инструмент звучит у вас лирично и искренне, он поет. Это не каждому дается. А ведь вы
— Да, я этой осенью собираюсь поступить на первый курс Московской консерватории.
— Где вы учились фортепианной игре?
Лида рассказала о музыкальной школе, в которой она занималась, о ее педагогах. Катчинский внимательно слушал.
— Как прекрасно поставлено у вас это дело! Поэтому Россия имеет много превосходных музыкантов. Я очень сожалею, что мне не пришлось побывать в Москве. Там, говорят, концерты пользуются огромным вниманием публики. Гостей-музыкантов там встречают хорошо.
— Выздоравливайте и приезжайте. Вы убедитесь в этом сами.
— Спасибо, фрейлейн, за доброе пожелание. Как вы разрешите мне вас называть?
— Меня зовут Лида.
— Если мне доведется встретиться с вами в Москве, вы к этому времени будете настоящим музыкантом. Я в это твердо верю.
— Спасибо.
— Расскажите мне о Москве, — попросил Катчинский. — Я испытываю огромный интерес к вашему городу. Мне хочется узнать о нем как можно больше.
Жизнь Лиды была неотделима от Москвы. И, рассказывая музыканту о родном городе, она говорила и о себе.
…Под зелеными березками в московском переулке стоял бревенчатый домик с жестяными петухами на трубе. В этом домике Вера Семеновна Лазаревская пела дочери колыбельные песни. Семилетняя Лида однажды нарисовала его цветными карандашами. В изображении Лиды он был похож на известную всем детям избушку на курьих ножках. Под тяжестью лет домик склонился набок; пышно зеленеющие березки поддерживали его тоненькими стволами, не давали ему окончательно повалиться.
Прошло немного времени, и на месте пятиоконного бревенчатого домика с петухами вырос огромный дом в пятьсот окон.
Лида привыкла видеть Москву радостной и светлой. Лишь по рассказам отца она знала о бывшей московской тесноте и неустроенности. Домики и лавчонки Охотного ряда, тронутая прозеленью Китайгородская стена, Страстной монастырь против памятника Пушкину, переулки, проходные дворы и лабазы на месте Манежной площади — все это отошло в прошлое, которого Лида не знала. Ей не верилось, что еще в год ее рождения кинофильмы не звучали музыкой, голосами и песнями, а движение безмолвных теней на экране сопровождалось игрой на пианино. Лида помнила, как улицы центра становились широкими и прямыми, как золоченых орлов на кремлевских башнях сменили алые звезды; ей исполнилось восемь лет, когда стала действовать первая очередь метрополитена.
С каждым годом Москва становилась все величественнее и краше. Убранная в кумач первомайских и октябрьских торжеств, она была веселой и юной, ее улицы и площади заполняли живые реки демонстраций, которые проходили по Красной площади, высоко вознося алый шелк знамен и звонкие песни. На трибуне Мавзолея среди членов правительства стоял Сталин. Лида и ее подруги хором выкрикивали приветствие. Сталин им улыбался доброй, отеческой улыбкой, подносил руку к фуражке или поднимал ее над головой. Этот приветственный жест вождя был запечатлен на многих фотографиях и плакатах. Школьницы несли
Пыль строительства вилась над Москвой каждое лето. С новых домов снимались леса, в тесных переулках возле древних церквушек чернели вышки шахт строительства метрополитена, передвигались здания, и Москва превращалась в город широких, солнечных проспектов. На улицах появлялось все больше зелени и цветов, вырастали новые красивые здания, и многие уголки Москвы стали напоминать черты городов будущего, о которых так часто говорил дочерям Александр Игнатьевич…
Москва — город нового. И сейчас, когда Лида рассказывала музыканту о Москве, находясь так далеко от нее, в эти апрельские дни, на московских улицах создавалось и строилось все новое и новое.
В свою очередь Катчинский рассказал, как он учился, какие трудности приходилось ему преодолевать, как долго он не мог добиться признания публики, а добившись, убедился, что слушатели были слишком сыты, чтобы их мог взволновать Бетховен, а на концерты ходили скорее для того, чтобы поддержать давно установившуюся традицию, а не удовлетворить духовную потребность. И только однажды пианист узнал, что существует в мире иной, внимательный и благодарный слушатель: в Лондоне по приглашению «Общества любителей классической музыки» он выступил перед рабочей аудиторией. Затем в Шеффилде — перед английскими металлистами.
— Но ведь я не мог выбирать для себя публику, фрейлейн Лида. Меня самого покупали и продавали. Ах. если бы я мог пойти иной дорогой!
Катчинский долго молчал. Затем, застенчиво улыбнувшись, он попросил Лиду сыграть его сюиту «Венский вальс».
— Это, фрейлейн Лида, мое юношеское произведение. В молодости так торопишься сделать как можно больше, что кое-что навсегда остается только начатым. Я забросил клавир, и он пролежал в углу десять лет. Как с ним не расправились мыши?! А мне кажется, в сюите были свежесть и сила. Как это будет звучать сейчас?
Лида села за пианино. Мисс Гарриет подала нотную тетрадь со следами старых потеков на синей обложке.
При первых звуках сюиты Катчинскому необыкновенно ярко представился образ, вдохновивший его на это произведение.
…Веселый Августин пришел в город. Одежда бродячего музыканта и весельчака бедна и груба. На башмаках густым слоем осела пыль многих дорог. Но, кроме пыли и усталости, он принес звучащие на альпийских пастбищах песни пастухов, веселый звон кос и пение жниц на равнинах. В город веселый Августин пришел усталым, голодным, но те, кому нужны его музыка и песни, разделят с ним свой хлеб и кружку вина. Он пришел во-время: черные вороны в сутанах закончили свое карканье, народ оставляет Стефан-дом, под сводами которого, как грозовой гром, гулко рокотал орган. Люди толпятся у сосны посредине площади; ствол ее щетинится от гвоздей, — их вбивают прибывающие в Вену странствующие подмастерья кузнечного цеха. Таков обычай… Молодой кузнец вколачивает в ствол еще один гвоздь. Веселый Августин обращается к парню: «Дай, дружок, и мне гвоздок!» — «У кузнеца должны быть свои», — отвечает подмастерье. «Я свои израсходовал. Один вбил в стену хижины матушки Густы, она на него повесила серп, второй — над кроватью Альбертины. На нем висит тот веночек, который я сплел сегодня на заре своей крошке… Ах, до чего хороша эта девчонка! У меня до сих пор горят уста от ее поцелуев».