Апрельская ведьма
Шрифт:
Мария плачет. Она стоит у моей постели, пытаясь схватить меня за судорожно бьющуюся руку, и плачет, оттого что никак не может ее поймать и оттого, что буря сотрясает мое тело. Мария знает, что такое оказаться во власти бури, срывающей тебя, словно листок с ветки, швыряющей тебя в пустом воздухе, чтобы потом шваркнуть оземь.
— Черстин! — кричит она. — Черстин! Иди скорее!
И Черстин Вторая приходит.
Мне нравится Черстин Вторая. Нравится, что она такая крепкая и коренастая, что она редко улыбается, зато часто смеется, так что порой кажется,
Но сейчас она не смеется и голубка в ее горле не воркует. Она обеими руками обнимает меня, закусив губу и крепко прижав к себе. Она переживает. Стесолида после той полученной мной дозы давать уже нельзя, и ни одного врача рядом, чтобы поставить капельницу. Кристины в поликлинике уже нет, а Хубертссон куда-то подевался.
На миллисекунду, разделяющую судороги, время останавливается, утихает буря, отступает дрожь. И в этой дырке времени я лежу, припав головой к белому халату Черстин Второй, и вдруг слышу, как бьется ее сердце. Все часы в мире замерли, все электроны вселенной застыли на месте, но Черстин Второй они не указ. Ее сердце продолжает стучать. И вдруг я понимаю, что больше нет ни малейших причин медлить, что в этот миг я могу покинуть приют и отправиться, куда захочу. За меня будет биться другое сердце. Всегда найдется сердце, которое бьется за тебя.
Я закрываю глаза и отпускаю руки. Буря миновала.
Ни чайка в слепяще-белом оперенье не ждет меня на клене, ни блестяще-черный ворон с золотыми глазами, ни даже ворона с серо-стальной радужкой. Только маленькая серенькая птичка. Робкий взъерошенный воробушек.
Но как эта птичка умеет летать! Она взмывает высоко над улицами и переулками Вадстены, выше, чем я когда-либо взлетала прежде. Она, смеясь, носит меня по воздуху большими кругами, все выше и выше, так что мы едва не касаемся облака, — облака, которое теперь светлее, чем небо над ним. Далеко на западе, как раз там, где закатилось солнце, серебряным фейерверком искрится комета Хейла-Боппа. Сегодня ночью — праздник, последняя ночь зимы — всегда праздник. Темнота пыжится из последних сил, и все же нас окружает свет — меня и мою птицу. Одно звездное небо мерцает над нами, другое под нами — это зажгли свои огни города по берегам Веттерна.
Одно мгновение я парю между небом и землей, одно мгновение отпущено мне, чтобы выбрать между ними.
Я выбираю землю. Я всегда выбираю землю.
Маленький барабанщик уже дошел до места. Он застыл, подтянувшись и расправив плечи, на Рыночной площади, он бьет в барабан, и вокруг него сгущаются тени, и тысяча шепчущих голосов повторяют в такт:
Жить. Жить. Живы.
Жить. Жить. Живы.
Жить. Жить. Жить.
Жить. Жить. Жить.
Жить. Жить. Живы.
Никто из бенандантов не видит, как я лечу над площадью. Я ведь только маленький серый воробышек, а не большая черная птица. Я больше не кричу о голоде давних времен.
Мои сестры стоят в Прибрежном парке. Там темно. Сквозь купы деревьев не пробивается ни свет уличных фонарей, ни всполохи синей мигалки «скорой помощи».
Они стоят плечом
— Он был последним, — говорит Кристина. — Теперь не осталось никого из взрослых, кто бы помнил нас детьми.
— Никого, кроме нас, кто бы помнил Тетю Эллен, — говорит Маргарета.
— Он ведь знал куда больше, чем мы думали, — бормочет Биргитта.
Маргарета пытается высвободить руку, но Биргитта не отпускает. Кристине не видно, как борются их руки.
— Мне бы так хотелось встретиться с ней, — говорит она. — Мы ведь теперь почти ровесницы. Хотелось бы сейчас, став уже взрослой, узнать ее... Мне иногда снится, что мы с ней сидим в кафе. Но говорю я одна. Она никогда не произносит ни слова.
Маргаретина рука больше не вырывается из Биргиттиной.
— Была ведь Пустая комната, — глухо говорит Маргарета. — Значит, было что-то, чего мы никогда не узнаем.
Слабая улыбка затрепетала на губах Кристины.
— Но мы ведь заполнили эту пустоту!
Биргитта чуть наклоняется вперед и сплевывает на гравий.
— Бывает пустота, которую невозможно заполнить, — говорит она. — Никогда. Как ни бейся.
Несколько секунд они стоят молча, пока санитары поднимают носилки с Хубертссоном и, кивнув троим незнакомым женщинам, идут к машине. И тут, как по команде, Биргитта отпускает руку Маргареты, а Маргарета — руку Кристины. Они не смотрят друг на друга.
— Можно поехать домой, в «Постиндустриальный Парадиз», и выпить чаю с бутербродами, — говорит Кристина, отводя белой рукой челку со лба, и манто колышется в такт ее движению. Повернувшись к сестрам спиной, она направляется к воротам парка и на ходу бросает: — Чтобы вам не уезжать натощак.
Маргарета, усмехнувшись, идет следом: намек понят.
— Премного благодарна, — обращается она к Кристининой спине. — Если это не слишком затруднит.
Биргитта, постояв, тоже бредет за сестрами. По дороге она раздраженно пинает гравий, шлепая своими туфлями от Минни Маус. Чаек с бутербродиками! Ну конечно! Лично она предпочла бы пивка.
Хубертссон сидит в тени на парковой скамейке. Лицо у него серьезное, но поза вызывающая — нога на ногу, правая рука — на спинке скамьи. А я все медлю в темноте, набираясь решимости. Ему меня еще не видно. Пока что он не видит меня иную — такую, какой я стала бы, сложись все иначе.
Там, на площади, мальчик бьет в барабан. Теперь звуки окрепли, властная дробь раскатывается по улочкам и переулкам Вадстены, отражаясь от крыши монастыря и от церковных стен, весенним ветром гудя над Вадстеной.
Но Хубертссон не откликается на зов, он не встает и не идет на Рыночную площадь. Он спокойно сидит на скамейке и ждет, когда я шагну к нему из темноты.