Арарат
Шрифт:
– Madonna mia! – воскликнул он, тотчас покраснел и пробормотал какие-то извинения. Графиня мило рассмеялась и предложила ему руку для поцелуя.
Чарский с извинениями раскланялся – назрело нечто очень важное и, к сожалению, требующее его непременного присутствия. Он пообещал бледному и потному итальянцу, что вернется за ним через пару часов. Попрощавшись с графиней, Чарский вышел из комнаты.
Час проходил за часом, а Чарский все не возвращался. Наступило утро, прежде чем импровизатор, плохо державшийся на ногах после бессонной ночи, спустился вниз по мраморной лестнице и вышел на свежий морозный воздух. Падали редкие снежинки. Вместо огромной пустынной площади, которую он ожидал увидеть,
Итальянец заметил внизу и правее группу штатских, стоявших среди солдат на той стороне, где ряды были реже, а в центре этой группы узнал Чарского. Полагая, что эти штатские являются привилегированными зрителями торжественного парада, итальянец сбежал по ступеням – настолько быстро, насколько это позволяли подкашивающиеся от усталости ноги – и устремился в их направлении. Конный гвардеец из числа лояльных войск пустился в галоп, чтобы его перехватить. Офицер высоко поднял свой меч, намереваясь лишь предупреждающе ударить им плашмя по плечу этого безрассудного нарушителя порядка; но его конь поскользнулся на льду, изменив направление и увеличив силу удара, и пораженная ужасом голова итальянца отделилась от тела.
5
– Так вот где вы скрываетесь! Вы что, провели здесь всю ночь? Славный же у вас медовый месяц!
Я отрываюсь от блокнота, лежащего передо мной на бильярдном столе, смотрю вверх и вижу улыбающееся желтоватое лицо Финна.
– А что, уже так поздно? – спрашиваю я, после чего замечаю свет, струящийся в иллюминаторы, гляжу на свои часы и узнаю, что уже шесть утра.
– Простите, я вам не помешал? – спрашивает он, уставившись на мой блокнот. – Рассказ? Мне вас покинуть?
– Нет, все в порядке. Я просто убивал время. Не мог заснуть.
Я слезаю со стола и потягиваюсь, разминая затекшие члены.
– Вы сегодня рано, – замечаю я.
Старик вздыхает:
– Я тоже не мог заснуть. Сыграть не хотите?
Я киваю.
– В бильярд, в пул или в снукер?
– Думаю, лучше в снукер, как вы полагаете? Он как-то дружелюбнее и не требует особого мастерства.
С помощью треугольника выставляю красные шары. К моему негодованию, он берет мой блокнот и принимается перелистывать несколько последних страниц.
– Полагаю, я очень старомоден, – говорит он, – но никогда не видел необходимости в дурных словах. Ведь это совсем не то, чего мы ждем от литературы, верно? Шолохову для его «Тихого Дона» такие слова не потребовались. Или, например, Гитлеру для «Майн кампф».
Проиграв жеребьевку, я разбиваю. Применив боковой удар, пускаю свой шар мимо выступающих красных шаров треугольника, затем он ударяется о борт, закручивается и благополучно выкатывается за последний ряд красных. Это один из замысловатых моих ударов, никакой особой техники он не требует, но Финна он впечатляет.
– Вы явно умеете играть!
– Я не прикасался к кию долгие годы. Играл немного, когда был молод.
– Потерянная молодость! – усмехается он и склоняется над столом.
Старик вкладывает в свой удар неожиданную, почти невообразимую
– Боюсь, у вас могло сложиться неверное мнение касательно моего участия в решении еврейского вопроса. Я занимался им достаточно широко. Как я и говорил, большая часть моего времени была посвящена цыганам, но я вдобавок бывал в таких лагерях, как Дахау, Биркенау, Бельзен, Аушвиц, Собибор, Майданек, Треблинка. Это не было легким делом. Большинство людей считают, что все там работало, как хорошо смазанная машина, но это не так. Система часто оказывалась на грани краха. Нам приходилось постоянно импровизировать, решая те или иные вопросы. И ничего не стоит сейчас, на нынешнем отрезке времени, строго осуждать наши действия с моральной точки зрения; совсем другое дело, когда вы находитесь в самой гуще событий, пытаясь действовать как можно лучше в труднейших обстоятельствах.
Черный шар, ключевой в этой игре, остановился возле борта в очень неудобной позиции. Одним из своих яростных, кажущихся бессмысленными ударов ему удалось заставить его дважды изменить направление и закатиться в среднюю лузу.
– О тех временах я помню не очень много. Старость, дорогой Виктор! «Кто теперь вспоминает об армянах!» – сказал мне как-то раз Гитлер; и это, конечно, правда, если говорить в общем. Но лично я куда четче помню те события, что происходили, когда я был молод. Бельзен представляется мне очень смутно, но долина Маскат по-прежнему очень живо встает перед глазами.
Какое-то время мы прогуливались по палубе. Завтрак раньше семи не подавали, оставалось еще полчаса. Вода блистала в свете восходящего солнца. Я заметил несколько коричневых плавников, следующих за кораблем, и указал на них Финну.
– Да, тигровые акулы, – сказал он. – Стервятники.
– Впервые вижу акул вживую, – сказал я, немного волнуясь.
– А вон там мако – смотрите! Синяя! – Он поднял простертую вперед руку, и указующий жест превратился в дружеское приветствие. – Вот это акула! Смелая, быстрая, агрессивная. Ее называют «синей молнией». Она не питается мусором, как тигровые акулы. Эти ждут, когда из камбуза выбросят отходы. Они жрут все подряд – черепах, людей, экскременты, жестянки, куски угля – и, разумеется, друг друга. Однажды я видел, как на лебедке поднимали мако, и на нее набросилась тигровая акула. Выпрыгнула из воды и разорвала ей брюхо. Я отчетливо видел, как она мгновенно проглотила печень мако – весом, наверное, в целый пуд. Мерзкие твари.
Меня передернуло, и я сказал, что мне придется с часок отдохнуть у себя в каюте, прежде чем я смогу пойти завтракать. Старик рассмеялся и сказал, что ему жаль, если он отбил у меня охоту съесть вареное яйцо.
– Или печень, – добавил я сухо.
Чувствую себя слишком плохо и не выхожу ни на завтрак, ни на обед. Немного читаю и дремлю. Меня приходит проведать Анна, приносит виноград и еще несколько банок пива; однако мне не до пива, я прошу ее наполнить горячей водой грелку и принести мне термос с горячим кофе. Затем, уже в полдень: Наири. Она желает обсудить, как мы устроим развод. Ее плохой русский не дает нам говорить, но я обнаруживаю, что она вполне сносно владеет английским, и дальше мы беседуем на этом языке. Выясняется, что она настроена просоветски, она – марксистка. Эта новость меня бесит и ужасает. Не для того я на время покинул свою тюрьму, чтобы спутаться с какой-то марксистской сучкой.