Арбат

Вигорь Юрий Павлович

3

Что ни говорите, а каждый книжный лоточник, простоявший на Арбате несколько лет, это личность, закаленная морозами, уличными ветрами, дождями, невзгодами, наездами милиции, инспекторов управы «Арбат». Зато за десять лет здесь не видели ни одного налогового инспектора, а после 1996 года — ни одного рэкетира, если не считать мелких щипачей, которых человек с характером может смело проигнорировать. Против серьезного рэкета «арбатская гвардия» не устояла бы. Да и какая гвардия… Так, один звук…

Ревностно следящие друг за другом конкуренты. Почти враги, объединяющиеся в минуты опасности против еще больших врагов. И у каждого свои маленькие и большие тайны, каждый вязнет в ежедневной паутине проблем, каждый старается, чтобы его не выследили: где берет товар, как покупает у леваков ворованные из типографии книги или контрафактные издания

из Таллина, Баку, Ростова, с Украины, у китайцев, наводнивших Москву оксфордскими английскими учебниками семи ступеней «Хэдвей»… Твой склад могут выследить, могут попытаться туда проникнуть ночью или днем под видом пришедшего наниматься на работу продавца… Могут натравить пожарного инспектора или участкового проверить: что ты там держишь, нет ли взрывчатки? Ведь рядом трасса президента. Да и сам склад сомнительного характера… На Арбате нет ни одного подвала, ни одной бойлерной, ни одного закутка, ни одной норы, где не побывали бы книжники и не вынюхали — а нельзя ли и здесь открыть склад на тот случай, если тебя выгонят завтра с насиженного места. Жизнь непредсказуема. Но ни один книжный лоточник ни за что не уйдет с Арбата. Уйти — это трагедия. Это потеря смысла жизни, потому что каждый книжный лоточник — однолюб. Он не может заняться другим делом, торговать колготками, окорочками, булками, даже если это сулит громадную прибыль. Он — фанат своего дела! Книжный наркоман! И если разобраться по большому счету, еще неизвестно, что для него важнее — деньги или сам процесс, общение друг с другом, пусть с конкурентами, пусть с врагами, но такими же, как и ты, помешанными на книгах фанатами, для которых лоточная торговля — образ жизни, а может быть, сам смысл жизни, а деньги — лишь символ, средство для маневра…

Из шестнадцати хозяев лотков на Новом Арбате у Дома книги — десять — бывшие книжные барыги советских времен. Начинали они молодыми спекулянтами детективов у памятника первопечатнику Ивану Федорову, время их состарило, многие оплыли жирком, обрели солидный вид, ездят на «мерседесах», купили детям по две квартиры, но пристрастия их за многие годы остались неизменны. Книга для них и отец, и мать, и бог, и царь, книги помогли выжить при перестройке, при гайдаровской инфляции… Если бы свершилось чудо и кто-то предложил пенсию в тысячу долларов, но с условием уйти с этого асфальта, пропахшего книгами и банановыми коробками, они бы не ушли…

— Книга будет нужна всегда, плевал я на Интернет, в ней заложена магия авторского биополя, — говорил Леша Лопатин по кличке «Лопата». — И даже если на Земле останутся десять человек, один из них будет книжным спекулянтом… Да ты пойми, книгу надо отыскать… Отыскать как жену. А то пришел в магазин и вот она — на, бери не хочу… Красивая, нецелованная. А у меня на нее не стоит, и все… Нет прелюдии. Если я хорошо впарю книгу — я ловлю кайф, как от ста граммов «Мортеля»… И покупатель ловит кайф, ведь мы поговорили по душам, он ушел от меня с настроением ее читать. Он будет ее читать и видеть меня между строчками… И помнить, что я скажу, а я ему всегда присоветую… Чайнику важен совет!

— Да ладно тебе плести, Лопата, — смеются соседи, — тоже мне Конфуций с Таганки.

Смех смехом, но никто не умел так убеждать покупателя в том, что именно эту книгу тому надо купить, как Леха Лопата. Он супил брови, вытягивал губы трубочкой, морщил лоб, раскачивал в такт речам свою длиннющую тощую фигуру; рисовал в воздухе руками крендели, и со стороны было непонятно, что за журавлиный танец он исполняет перед покупателем, завороженно и с гипнотической покорностью внимавшего его путаным речам. Но он умел в трех-четырех фразах передать некую придуманную им изюминку книги. Ее смак.

— Вот ведь подлец Шмаков, — говорил Лопата, — а написал так, что читаешь и не уснешь. Уши чешутся от интереса. Я два дня не мог торговать, пока не дочитал… Ну бес, ну дьявол он какой-то, колдун слова… А то смотрите, есть другая книга, она попроще и дешевле вдвое… Тоже о евреях. Но не чета «Тайным правительствам» Шмакова…

Лопата — ярый антисемит. Может быть, в душе он любит евреев, потому что на лотке треть книг из его ассортимента — книги о евреях, о знаменитых евреях, о гонениях на евреев, о происках евреев, о заговорах евреев и сионских мудрецах. Ему есть за что любить евреев — как-никак они кормят его. Лопата внешностью чем-то смахивает на еврея. Книжники не любят евреев, и поэтому Лопата создал себе имидж антисемита. Но покупатель об этом ни за что не догадается. Евреи почему-то принимают его за своего. Они же видят, что ни у кого из лоточников нет столько книг о евреях, сколько у Лопаты. И берут книги только у него. Они даже оставляют Лопате заказы и свои домашние телефоны. А один богатый клиент снабдил Лопату мобильником и названивает ему по три раза в день, звонят с его подачи и приятели богатея. Везет же человеку. За восемь лет лоточничества Лопата купил квартиры

двум дочерям, переехал из однокомнатной в трехкомнатную и тут же превратил ее в склад. Он трудится как шмель, экономит на всем. Летом и зимой ходит в одних и тех же ботинках турецкого производства на утолщенной подошве. Утром он встает в восемь часов и торопится на проспект Мира во Дворец спорта «Олимпийский», на постоянно действующую книжную ярмарку, потом спешит на склад. Склад — это громко сказано. Он арендует прихожую в элитном двадцатиэтажном особняке на Новом Арбате прямо рядом с Домом книги у внучки знаменитого летчика Бабушкина. У него есть ключ от входной двери, чтобы не будить хозяйку, но к одиннадцати, когда она встает, товар должен быть забран из квартиры, а пол подметен и протерт. Вечером, во время выгрузки книг, хозяйка даже не показывается в прихожей. Они не видятся неделями. Да и зачем? Деньги он оставляет на тумбочке для телефона — две тысячи рублей.

Лопата торгует сам. Он не держит продавцов. Он никому не доверяет. Да и где найти хорошего продавца? Нынче всякий норовит зашибить лишнюю копейку, стоя на бойком месте. Продаст такой ловкач хозяйский экземпляр книги да тут же подложит вместо него свой из сумки, оставленной у соседей на другом углу Арбата. Угляди за таким живчиком. Тоже ведь знает, где купить товар — в «Олимпийском» или в издательстве.

— Я — человек-машина, — говорит Лопата. — Мне нельзя расслабляться. У меня нет ни отпусков, ни выходных, как у маятника на часах. Остановлюсь на день — запью. Остановится время. Умрет бизнес. Могут занять место. Потеснят соседи слева или справа. Сперва чуток потеснят. Потом еще больше. Можно отодвинуть. Все можно. Но стоит нервов. А порой и денег. Мне нельзя болеть!

Больше всего лоточники боятся простудиться. Из всех невзгод на первом месте простуда, потом милиция, потом инспектора управы. Ментов можно купить. Инспекторов тоже. А простуду — нельзя. Лопата весной, зимой и осенью постоянно жует чеснок. А чтобы убить запах — заедает «Стиморолом», мятными шариками, ирисками, всевозможными жвачками, обертки от которых валяются вокруг его стеллажа. В результате образуется своеобразное амбре, запах канадского енота, и чтобы не отпугнуть клиента, Лопата прикрывает рот рукой в перчатке, густо спрыснутой одеколоном. Он подает клиенту книгу и чуть отступает, старается разговаривать, держа дистанцию, чуть отклоняя корпус назад. Его постоянно меняющиеся позы выглядят даже артистично, он чем-то напоминает фехтовальщика, уклоняющегося от рапиры. Он картинен и забавен в эти минуты, и это нравится клиенту.

Летом арбатский лоточник всегда трезв. Зато зимой и осенью нос его лиловеет спелой брюквой, щеки налиты здоровым багрянцем.

Пить на морозе надо умеючи. Для настроения. По чуть-чуть. Но только не с утра. И даже не с обеда. А после четырех, когда дают о себе знать усталость и морозец. Арбат по-тюркски — преддверие. Почти пригород. И как во всякой прихожей, в том числе и прихожей большого города, зимой здесь стоит сквозняк. Улицу Воздвиженку в торговом мире давно прозвали «Труба». Порой такой взъярится ветрила, что валит как сорную траву столы, стеллажи, зонты. Выдувает из костей последний дух. И тут — хочешь не хочешь — надо прибегнуть к стимуляторам, иначе заболеешь. Или собирай монетки, шагай домой. Но не так-то просто испугать лоточника, пережившего девять зим на Арбате. Пьют в основном коньяк. Молдавский. На двоих, на троих, только не в одиночку. В одиночку, да еще ежели пить впритырку, таясь, — сопьешься. А тут принял стопаря, закусил печеньицем, пошли разговоры веселые, согревательные: о женщинах, о деньгах, о плутовских делах, — глядишь, лица мужиков, напяливших на себя по два свитера, порозовели, глаза подобрели, зажглись веселым озорным блеском, развязались языки, отмерзли заиндевелые было ребра от негнущегося позвоночника… Но упаси бог в такие святые минуты профилактики и психотерапии заговорить о книгах. В такие минуты книга — табу! Может разгореться спор на профессиональные темы, может вспыхнуть обида, у кого-то выплеснуться неприязнь… А вот ежели сумеешь насмешить, тебе почет и уважение, нальют вне очереди.

Единственный книжный лоточник на Новом Арбате, который пьет раньше четырех, невзирая на время года, на ураганы, на засухи и самумы, на атмосферное давление, — Женька Бульдог. У него есть оправдание — он вечно находится в стрессе. Начинал он с одного лотка от фонда «Народный читатель», теперь у него их три. Приходится нанимать продавцов. Приходят люди случайные: кто торговал аудиокассетами, кто окорочками, кто солнцезащитными очками. Бульдог проводит с ними ликбез. Цены у него всегда плавающие, в зависимости от клиента. В накладной можно написать любую цену — хоть рубль. Если для видимости и проверят менты, то их цена не интересует — была бы печать. Но как научить неофита держать цены в голове на пятьсот книг? Приходится писать на последней странице карандашом. Но клиент клиенту рознь. Кому надо уступить в цене, кому набавить.