Аргонавты
Шрифт:
Рухнула со страшным грохотом скала с прикованным к ней Прометеем в неизмерную бездну, в вековечный мрак. Прошло время и поднял Зевс на свет из тьмы Прометея. Но страдания его не кончились: еще тяжелее стали они. Опять лежит он, распростертый на высокой горе, пригвожденный к ней, опутанный оковами. Жгут его тело палящие лучи солнца, проносятся над ним бури, его изможденное тело хлещут дожди и град. И этих мук мало! Каждый день огромный орел прилетает, шумя могучими крыльями, на скалу. Он садится на грудь Прометея и терзает ее острыми когтями. Орел рвет своим клювом печень титана. Потоками льется кровь, черными сгустками застывает она у подножия скал, разлагается на солнце и невыносимым смрадом заражает воздух. Каждое утро прилетает орел и вновь принимается за свою кровавую трапезу. За
Золотые звезды то и дело всплывали на горизонте, падая одна за другой в темную бездну моря. Многие из них были знакомы Орфею, он видел их сотни раз, в их падениях и возвращениях без каких-либо перемен было что-то успокоительное, звезды утешали, пусть далекие, пусть холодные, глядели они с высоты, не излучая тепла, но они были надежные, стояли крепким строем, возвещали порядок, сулили надежность. Многие уже спали и едва ли кто-нибудь, кроме Орфея, наблюдал эти звезды. С виду такие чуждые, далекие и противоположные земной, людской жизни, такие равнодушные к ее теплу, трепету, ее страданиям и восторгам, полные в своем вечном холодном величии такого превосходства над ней, звезды были все же связаны с нами, все-таки руководили нами и правили. И когда приобреталось и сберегалось какое-либо нечеловеческое значение, какое-либо духовное достояние, какое-либо прочное превосходство духа над бренностью, достижения эти походили на звезды, сияли, как те, в холодном спокойствии, утешали холодным ливнем, глядели на нас вечно и немного насмешливо.
Так думал Орфей, так представлялось ему. И хотя со звездами у него отнюдь не было таких близких, волнующих, испытанных постоянными переменами и возвратами, отношений, как с Луной, большой, близкой, влажной, как с этой тучной волшебной рыбкой в небесном море, он все же глубоко чтил их и был связан с ними всяческими поверьями. Долго глядеть на них и поддаваться их воздействию, являть их холодно-тихим взорам свой ум, свою теплоту, свой страх было для него часто как омовение и целебный напиток.
И сегодня тоже они глядели как всегда, только казались очень яркими и точными в тугом, прозрачном воздухе, но он не находил в себе спокойствия, чтобы отдаться им, его тянула из неведомых далей какая-то сила, наполнявшая болью каждую пору, высасывавшая глаза, действовавшая тихо и непрерывно, какой-то ток, какой-то предостерегающий трепет.
Рядом на корабле текла маленькая теплая жизнь, слышался то возглас, то смех, то храп, то зевок, все дышало запахом человека. И это еще больше углубляло наступившую ночь, еще дальше отгоняло звезды в непостижимую вышину.
В оцепенении, хотя у него рябило в глазах, стал Орфей, задрав голову, глядя полным ужаса и все-таки ненасытным взглядом в изменившееся, околдованное небо, не веря своим глазам и все же нисколько не сомневаясь в оправданности своего страха.
Как все, кому предстало это ночное зрелище, он думал, что видит, как шатаются, срываются с места и падают те самые звезды, что были так хорошо знакомы ему, и ожидал, что скоро увидит небесную твердь, если ее не поглотит земля, опустошенной и черной. Затем, правда, он понял, что не способны были понять другие,- что знакомые звезды были и тут, и там, и везде еще на месте, что звездопад неистовствовал не среди старых, знакомых звезд, а в пространстве между землей и небом и что эти падающие или кем-то брошенные, новые, так быстро появляющиеся и так быстро исчезавшие светила пылали огнем несколько иного цвета, чем старые, настоящие звезды. Это утешило его и помогло ему прийти в себя, но даже если в воздухе и вихрились новые, преходящие, другие звезды, все равно это было ужасно и скверно, все равно это была беда и неурядица, все равно это исторгало из пересохшего горла Орфея глубокие вздохи. Он огляделся, прислушался, чтобы узнать, одному ли ему предстала эта призрачная картина или ее видели и другие. Вскоре он услышал с разных сторон корабля стоны, крики ужаса, другие
Глубоко вздохнув, Орфей принял удар. Его в первую очередь касалась эта беда, его, пророка и певца, его, который в известной мере отвечал за порядок в небе и в воздухе. До сих пор он всегда заранее распознавал или чувствовал великие катастрофы - он предупреждал и предостерегал. Почему же он на этот раз ничего не знал наперед и не уладил? Почему никому не сказал ни слова о темном предостерегающем предчувствии, которое у него, конечно, было.
Он подошел к Ясону и сказал:
– Не смей никого выпускать с корабля.- Он помедлил, не зная, до какой степени ему быть откровенным, выдавать свои мысли, а потом твердо добавил: - Ни с кем ничего не случится.
Ясон сразу поверил ему, хотя душа и лицо его еще не оправились от испуга.
Что это такое?
– спросил Ясон, снова устремив взгляд мимо него в небо.- Это очень плохо?
Это плохо,- сказал Орфей мягко,- думаю даже, что очень плохо. Но это никого не касается, кроме тебя, Ясон. Пускай все остаются на корабле, закрепи хорошенько веревки. Мне надо пойти поговорить с людьми.
Орфей сделал несколько вздохов, стал лицом к продолжавшемуся звездному ливню, затем опустил голову, еще раз тяжело вздохнул и быстро пошел через весь корабль вперед. С глухим ропотом, в оцепенелом от страха и полуподавленном порыве отчаяния были аргонавты. Еще бы! Беда - с неба! От самих богов! Одни неподвижно стояли, как зачарованные, другие размахивали непослушными руками, один из аргонавтов с пеной на губах отплясывал в одиночестве какой-то отчаянный и в то же время непристойный танец, целыми клочьями вырывая у себя длинные волосы.
Орфей видел: все шло полным ходом, одурманенные и ослепленные падающими звездами, они все уже почти помешались, вот-вот могла начаться оргия безумия, ярости и самоуничтожения. Надо было немедленно собрать и поддержать тех немногих, кто сохранял мужество и не терял головы.
Вокруг Ясона и Орфея образовалась группа испуганных, но не обезумевших людей, которые готовы были повиноваться тому, кто их возглавит.
«Нет, разумными доводами и речами, как это прежде случалось, ничего здесь добиться нельзя»,- подумал Орфей. К счастью, существовали и другие средства. Если невозможно было уничтожить смертельный страх, пронзив его разумом, то можно было этот страх направить, организовать, придать ему форму и облик, сделать из безнадежного столпотворения сумасшедших твердое единство, из неуправляемых диких голосов - хор. Орфей сразу же пустил в ход это средство, и оно сразу же помогло.
Выйдя к людям, он стал выкрикивать знакомые всем слова молитвы, которыми обычно открывались церемонии общего траура и жертвоприношений, он ритмично выкрикивал эти слова, отбивая такт всплесками рук, и в том же ритме крича и всплескивая руками, сгибался почти до земли, выпрямлялся, снова сгибался, выпрямлялся и вот уже еще десять, вот уже двадцать человек повторяли его движения, а стоящий рядом Теламон, ритмично бормоча что-то, изображал ритуальные телодвижения маленькими поклонами. Все подчинялись ритму и духу церемонии, а совсем уж одержимые, либо падали, обессилев, и лежали, не шевелясь, либо их завораживало хоровое бормотание и они отдавались ритму поклонов этого моления. Дело было сделано. Много таинственных сил действует в таком обряде, сильнейшее его утешение - равномерность, удваивающее чувство общности, а вернейшее его лекарство - мера и лад, ритм и музыка,
В то время, как все ночное небо было еще покрыто полчищами звезд, падающих каскадом световых струй, который еще часа два расточал свои большие, красноватые капли огня, ужас аргонавтов превратился в покорность и преданность, в призыв и молитву, и разбушевавшимся небесам робость и слабость людские предстали порядком, гармонией культа. Не успел еще звездный дождь устать и уняться, как чудо уже свершилось и излучило свою целебную силу, а когда небо стало медленно успокаиваться и выздоравливать, у всех участников обряда было такое освободительное чувство, что своими молитвами они задобрили всех богов, и привели небо опять в порядок.