«Архангелы»

Агырбичану Ион

— От «Архангелов» не убудет, — повторял Стойка всякий раз, когда приносили новый кувшин.

Спустя полчаса после обеда Иосиф Родян провозгласил:

— А теперь пошли веселиться на луг!

IX

Василе Мурэшану сделал на книге надпись, имея явное намерение досадить Эленуце. Намереваясь взяться за перо, он был еще во власти чувства, которое неожиданно вспыхнуло, когда он разговаривал с братом и сестрой. Ему хотелось найти такой афоризм, который больно задел бы Эленуцу, потому что и сам он ощущал себя задетым. Чувство это возникло оттого, что ему показалось, будто брат и сестра смотрят на него свысока. Поддавшись ему, Василе холодно

распрощался с Гицей и Эленуцей, словно они были совершенно чуждые ему и недоброжелательные люди. Но, взяв в руки перо, он забыл о желании обидеть Эленуцу, ему захотелось заставить ее немного призадуматься. У него не было никакого права, никаких оснований требовать от домнишоары Родян уважения к себе, никаких оснований полагать, что она встанет на его защиту. И все-таки, сам того не сознавая, — возможно, под воздействием длительных мечтаний, — Василе ожидал, что Эленуца, единственная из всего семейства Родян, будет на его стороне. И если бы он мог представить себе положение более беспристрастно, то понял бы, что Эленуца и впрямь относится к нему очень доброжелательно. Стоило только вспомнить, как она помогала ему зажечь свечку на паперти, все сомнения сразу бы рассеялись.

Но взор бедного семинариста был затуманен. Неожиданная встреча с Эленуцей Родян в ту ночь взволновала его так глубоко, что все его мысли пришли в смятение. Встретив брата с сестрой на дороге, он взволновался не меньше и вновь погрузился в бесконечный спор с самим собой, со временем ставший даже комичным. В голове его царила такая сумятица, что более или менее отчетливо он представлял себе только одно: он обещал домнишоаре Родян прислать книгу. Но, вспоминая об этом, Василе ощущал, что между ним и Эленуцей ничего общего никогда не было и не будет, что они совершенно чужие друг другу люди. И по дороге к дому, впав в отчаяние, семинарист возжаждал мести.

Но стоило ему взять в руки книжку, как он тут же ощутил безграничное раскаяние. Совсем другие намерения были у него, когда он ее покупал. Как он был счастлив, представляя, что подарит ее! Какое прекрасное, прочувствованное посвящение собирался написать на первом листе! И вот на тебе! Нет, нужно быть просто младенцем, чтобы так довериться собственным мечтам!

И все же, прежде чем написать, Василе не раз повторил про себя изречение, которое пришло ему в голову, словно по волшебству. Ему казалось странным, что пока он хотел высказать нечто невообразимо прочувствованное, он никак не мог найти, что же именно, а теперь вдруг совершенно отчетливо звучали в нем слова: «Подлинное счастье в нас самих», и он чувствовал, что ничего более подходящего ему не найти. Но написать их на книге медлил. Несколько раз макал перо в чернильницу, пока вдруг не осенила его блестящая мысль: «Я не имею права ни оскорблять, ни обижать ее. Однако могу остаться доброжелателем, предупреждающим об опасности». И он решительно надписал книгу, хотя тут же почувствовал угрызения совести: ему показалось, что эта строка навсегда отстраняет его от Эленуцы; а потом опять стало даже приятно, что изречение это наверняка неприятно заденет девушку.

Закрыв книгу, Василе поручил работнику передать ее «домнишоаре Эленуце Родян». Хотя он все еще испытывал смятение, однако, отослав книгу, немного успокоился. Первый день пасхи прошел как бы через силу. Веселье сестер и отца досаждало ему. Василе думал о семинарии, о соучениках, наставниках. Ему хотелось оказаться среди холодных стен старинного здания, а желание побывать дома он счел теперь настоящей глупостью — только в семинарии была настоящая жизнь!

На второй день пасхи, после заутрени и разговора с отцом, жизнь показалась Василе веселее. Позавтракав, он ускользнул из дома и отправился посмотреть, как веселятся рудокопы.

Когда Василе Мурэшану добрался до луговины, Лэицэ

еще не вернулся. Семинарист, заметив дьячка Гавриила, восседавшего за одним из покрытых рядном столов, протолкался сквозь толпу и подсел к старику.

— Христос воскресе! — произнес он, протягивая дьячку руку.

— Воистину воскресе! — радостно отозвался тот и заботливо спросил: — Чего выпьешь? Пива или винца стаканчик?

— Стаканчик винца, — ответил семинарист и налил себе в стакан из бутылки.

— «Карбанет»! — весело сообщил дед Гавриил.

— И крепкий! — отхлебнув, заметил Василе.

— А чего ты хочешь! Пасха бывает раз в году! — радостно подхватил старик. — А твои разве не придут? — спросил он, наливая стаканчик до краев.

— Кто?

— Батюшка, попадья с барышнями.

— Как это не придут? Придут обязательно! — отвечал семинарист.

Они чокнулись и выпили еще по стаканчику.

— Не слишком ли зачастили? — улыбнулся Василе.

— Ничего не зачастили! Вот когда служу, я и капли не выпью, чего нет, того нет! — покачал головой дьячок. — А сейчас и нам повеселиться не грех! Ну, что, нравится тебе гулянье? — окинул он взглядом кружащиеся в бешеном танце пары.

— Нравится! — радостно отозвался семинарист, который сразу же словно просветлел, оказавшись среди жизнерадостной толпы под ясным весенним солнцем.

— И правильно, что нравится, — одобрил Гавриил, — такого пасхального гулянья, как у нас, нигде больше не бывает. Раз в году и наши работнички берут свое.

Вдали послышались крики «виват» и «ура»: вернулся Лэицэ со своими музыкантами. Тут же грянула «хора» и образовался огромный круг.

— А тебе не охота пойти потанцевать? — обернулся дьячок к Василе.

— Охота! — улыбнулся семинарист, чувствуя, как при звуках музыки по всему его телу побежали мурашки.

— Коли споткнулся, падай!.. — воскликнул дьячок. — Других господ, как я вижу, нету еще, — добавил он, оглядываясь по сторонам. — Никого нет, — продолжал дьячок, — ни нового письмоводителя, ни писаря, ни господ учителей. Придет время, все притащатся один за другим. Все будут тут, как только появится Родян.

Семинарист не слышал последних слов дьячка: втиснувшись между двумя девушками в общую цепочку, он уже отплясывал «хору». Гавриил поднялся из-за стола и, пока все плясали, внимательно следил за Василе. Ему было приятно, что семинарист последовал его совету. «И отец у него добряк, — думал дьячок, — а уж сын — так просто душа-человек». От выпитого «Карбанета» старик оживился и покачивал головой в такт «хоре».

Василе вернулся к столу. Лицо у него пылало, глаза блестели: казалось, он сбросил с себя тяжелую зимнюю шубу, в которую зябко кутался последние несколько дней. Ему уже не хотелось обратно в семинарию, не хотелось, чтобы поскорее кончались каникулы, он забыл о Иосифе Родяне, Эленуце и «Архангелах». Радостное возбуждение счастья, которое владело на этом лугу всеми, электрическим током пронизало и его душу.

— Замечательный праздник! — воскликнул он, снова подсаживаясь к дьячку.

— Желаю тебе жить среди младости и доброжелательства, — отозвался дьячок. — А теперь — перевертыш, — улыбнулся он, наполняя стаканы. «Перевертыш» — означало, что стакан следовало выпить разом и до дна.

Семинарист не стал ждать вторичного приглашения и быстро выпил горьковатое вино.

— Бесподобные музыканты! — восхищался Василе, все еще не отдышавшись после первого своего танца.

— Домнул Василе, это же Лэицэ! А он только раз в году играет для всего села Вэлень. Ну и девушки, конечно! Ты хоть ущипнул ту, что справа? — понизив голос, спросил дьячок, наклоняясь к семинаристу и обдавая его винными парами.

— Что вы такое говорите, дед Гавриил! — покраснел до ушей Василе.

— Что говорю! Да ничего не говорю. Сам знаешь песенку: