Архив

Штемлер Илья Петрович

Мустафаев вышел из комнаты и уважительно прикрыл за собой дверь.

В коридоре было тихо. Здоровенный котище, прошатавшись где-то всю ночь, возлежал на своем привычном месте, у стола. При виде Мустафаева кот благоcклонно приподнял кончик хвоста. Базилио был гордый кот и не от всех принимал подношения. К Мустафаеву кот относился снисходительно. Таких счастливчиков в архиве было человек пять, не больше.

Шкаф, где хранились ключи от рабочих комнат, был пуст, все сотрудники уже на своих местах, за исключением второго и четырнадцатого помещения.

Мустафаев собрался было вернуться

к рапорту, как с улицы вошел хозяин кабинета номер два — Илья Борисович Гальперин, заместитель директора архива по научной работе, — квадратный мужчина в голубой рубашке и коричневом пиджаке, рассчитанном на куда более скромную фигуру, и в силу этого обстоятельства живот выдавался вперед, точно корма голубого цеппелина. Круглое лицо цвета сырого теста собрало на своей просторной площади нос, состоящий из пухлого кончика с чуть вывернутыми ноздрями, маленький девичий ротик, тяжелый подбородок с кокетливой родинкой в углу. Но все это, казалось, держится на лице только ради одного: показать, какие рядом с ними живут глаза. Вот глаза у Ильи Борисовича были действительно красивые — черные ресницы нависали над прозрачно-голубыми белками, на которых резко рисовались синие зрачки с томной немужской поволокой. Еще Гальперина отличал тембр голоса, низкий, с глубинными перекатами.

— Что, брат Полифем? Спокойно в нашей пещере? — рокотал Гальперин, старательно обтирая ботинки о рифленую решетку. — Ни пожара, ни наводнения?

Мустафаев хмурился, ему не нравились такие шутки.

— Не сердись, брат Полифем. Имя я тебе дал легендарное, из греческой мифологии, и для уха не оскорбительное. Как звучит! По-ли-феэ-эм-м, — растягивал в свое удовольствие Гальперин.

Кот приподнял сонную башку, подумал и, вытянув толстые лапы, потянулся, прогибая грудь к полу.

— А… Дон Базилион! Узнал, стервец.

— Это вы его оглушили, — выразил сомнение Мустафаев.

— Неправда, Полифем. Я ему лакомства ношу… Иди сюда, разбойник! — Гальперин сунул руку в карман и вытащил сморщенную сосиску.

— Такие он не ест, — обрадовался Мустафаев.

— Какне ест? Я ем, а он не ест? — Гальперин бросил сосиску на пол.

Кот лениво тронул лапой подношение, понюхал и, отойдя в сторону, сел, обвернувшись хвостом, точно шалью.

— Ах, подлец, ах, бандит, — хохотал Гальперин. — Я ем, а он брезгует. Учуял, видать, дерьмо, дегустатор… А вчера ел.

— За ночь испортилась, — Мустафаев протянул заму по науке ключи с тяжелым барашком, остатком монастырской роскоши.

Гальперин принял ключи в маленькую ладошку, подержал на весу.

— Что делается на улице, любезный Полифем! Вы, как страж порядка, должны за этим следить… Все спешат, сталкиваются, разбегаются. Какой-то молодой человек подскочил ко мне, попросил разменять двугривенный. Пока я отсчитывал, его и след простыл. Так и убежал с одним моим пятаком в кулаке… Я вам точно говорю — люди посходили с ума. Такое впечатление, что все требуют реванш, непонятно за что. Но реванш! — Гальперин зевнул. — И-иех-х… Пора уж и мне на пенсию, засиделся…

— Поработайте еще, — великодушно ответил Мустафаев. Он с трудом удержался, чтобы не напомнить о молве про ухаживание Гальперина за молодой аспиранткой из Уфы. И

лишь добавил, кивая на бидоны, упрятанные под лестницу: — Маляры опять не явились. Известь уже высохла.

— Я, молодой человек, заместитель директора по научной работе. Я есть мозговой центр, а не завхоз Огурцов а. И требую к себе соответствующего почтения. А у меня… даже кот не желает откушать сосиску.

— Съел уже, — мирно ответил Мустафаев.

Дон Базилио сидел, как и прежде, на своем месте. Сосиска исчезла.

— Ах, хитрец, ах, лицемер, — рокотал Гальперин. — Среди людей живет, набрался опыта. — Гальперин двинулся к лестнице, тяжело переставляя ноги. Спина у него была беспомощная и усталая.

Будь сержант Мустафаев более проницателен, он наверняка бы заметил, что сегодня, как и последние несколько дней, Илья Борисович Гальперин далеко не тот Гальперин, которого знали сотрудники архива. Что и лишь старательно играет роль говоруна и демократа, каким привыкли видеть в архиве заместителя по науке…

Гальперин остановился у ступеньки и обернулся к дежурному.

— Брусницын уже на работе? Король каталога?

Мустафаев взглянул на шкафчик. Ключ от четырнадцатой комнаты оставался на месте.

— Ключ на месте, — ответил дежурный. — Болеет, наверно, этот ваш Брусницын.

2

Анатолий Семенович Брусницын — сорокалетний мужчина, роста ниже среднего, с необычайно покатыми плечами, широким женоподобным лицом под нежно вьющейся каштановой шевелюрой — панически боялся плотно прикрытых дверей, особенно с тех пор, как он связал себя законным браком.

— Просто какая-то блажь! Или болезнь! — повторяла жена Зоя после очередного его приступа. — Тебе надо показаться психиатру.

— Или гипнотизеру, — с готовностью соглашался Брусницын, печально улыбаясь карими детскими глазами.

Зоя свела мужа к психоневрологу, Вениамину Кузину, бывшему своему однокашнику. Кузин ничего определенного не сказал, но отдохнуть порекомендовал, чтобы не сорваться. И устроил Анатолию Семеновичу шестидневный отдых.

— Прости, дружище, дольше продлевать бюллетень я не вправе. Только через ВТЭК, — развел руками доктор Кузин, когда они повстречались на вечеринке у Варгасовых.

— А мне и не надо, — виновато улыбнулся тихий Брусницын. — И так истомился от безделья.

Он не ожидал встретить врача у Варгасовых и смутился. Возможно, оттого, что лукавил. Именно сейчас ему не хотелось появляться на работе, включаться в смуту, затеянную этим «декабристом» из отдела хранения — Женькой Колесниковым. А отмолчаться не удастся. И дернуло его тогда дать совет Колесникову писать не только в управление, но и повыше…

Надо заметить, что боязнь плотно прикрытых дверей наблюдалась у Брусницына не постоянно, а в моменты каких-то особых атмосферных аномалий, например во время грозы или сильного ветра. И сейчас, подобно застенчивому алкоголику, что, скрываясь, жаждет опрокинуть заветную стопку, Брусницын украдкой поглядывал на белую дверь, что напрочь сливалась с прямоугольной рамой. И за которой зловещие силы с роковой неотвратимостью собирались над головой несчастного Анатолия Семеновича.