Архив
Шрифт:
Он стоял на трибуне, подтверждал содержание письма, которое по требованию собрания огласил этот Шелкопрядов, и улыбался своим сокровенным мыслям. Испытывая одно желание — поскорее закончить все это, выскочить на улицу, дождаться на углу Нину и пойти рядом с ней…
А эту улыбку сидящие в зале принимали как насмешку над собой, и злились, и кричали ему всякие гадости. Даже те, кто был на его стороне.
— Если вам, Евгений Федорович, нечего сказать, — недовольно проговорил Мирошук, — так и не надо было затевать сыр-бор. У нас и без того хватает забот.
В другом
Тот, перед самым собранием, отвел Колесникова в сторону и дал понять, что Колесников, выступая на собрании, должен говорить о тяжелой обстановке в отделе хранения, связанной с диктаторскими замашками начальницы, Софьи Кондратьевны Тимофеевой. Вспомнить историю с сундуком. А он, как директор, его поддержит. Действительно, почему нельзя создать новый фонд, связанный с деятельностью художников-нонконформистов?
Но Колесников молчал, слушая директора вполуха. И вообще, катитесь все к черту. После того, как он расстался с Ниной, он никого не хотел видеть, забрался в хранилище и провел там все время до собрания, в одиночестве и покое, погруженный в радужные грезы…
А зал уже остывал к Колесникову. Интерес, вызванный его эпатажем, растворился в легкомыслии его улыбки. Люди пришли на бой быков, а им подносили тараканьи бега. Ну его к бесу, пусть убирается с трибуны. Второй вопрос повестки собрания касался Гальперина. А в чем суть, толком никто не знал, но сама фамилия известного в их кругу человека подогревала интерес.
— Освободи трибуну! — в голос кричали Колесникову из зала. — Ненормальный! Хватит паясничать.
Порученец Шелкопрядов поднялся с места, тяжело оперся на короткие руки.
— Товарищи! Не так все просто. Надо разобраться с Колесниковым. Полагаю, или он должен принести извинения помянутым в письме людям, и мы зафиксируем это протоколом, или… Признаться, я обескуражен его странным сейчас поведением.
Колесников увидел, как Чемоданова поднялась со своего места. С брезгливым выражением лица. И, повертев у виска пальцем, стала пробираться между рядами к выходу. Презрительный жест кольнул Колесникова в сердце. Он не только испугался, обида стянула дыхание. Как она не могла сейчас его понять? Значит, не поверила словам, которые он тогда говорил, в ее комнате? О давней своей любви к ней, о длинных ночах, заполненных мечтами о ней… Значит, не поверила и уходит с презрением к нему.
— Извините! — отчаянно выкрикнул Колесников. — Нина Васильевна! Куда вы?! — словно они были одни в этом помещении.
Чемоданова в растерянности остановилась. Такого дерзкого окрика она не ожидала. И все в зале посмотрели на нее в недоумении…
Да не намерен ли он поведать собранию о том, что между ними стряслось, в ужасе подумала Чемоданова. От такого мальчишки всего можно ожидать. Мысль эта словно парализовала Чемоданову. Она замерла в неудобной позе между спинкой стула и чьим-то коленями.
— Да пройдите, наконец, Нина Васильевна, — услышала Чемоданова грубый шепот. — Торчите перед лицом. Или сядьте.
Чемоданова повернула голову и увидела Таю. Ее остренький побелевший
— Что ты, Евгений Федорович?! — ответила она дерзко. — Разве я могу оставить тебя в трудную минуту? — И, после летучей паузы, глумясь над собственной виной перед этой девчонкой, Таей, добавила, манерно переходя на вы: — Постою в проходе, авось и дождусь от вас путного мужского ответа, не век же вам столбом стоять на трибуне.
Больно придавливая колени Таи, она покинула ряд и привалилась вполоборота к стенному радиатору, заложив руки за спину. Казалось, еще шаг, и она вообще уйдет из зала.
Лицо Колесникова стало сухим и озабоченным. Недовольный взгляд Мирошука, вид его тощей и длинной, точно шило, фигуры раздражали Колесникова.
— Вот вы, Захар Савельевич, — проговорил Колесников, — сказали, что у вас, дескать, хватает и без меня забот… А каких, позвольте спросить? — Он с удивлением прислушался, как зал притих. — Я отвечу, каких забот! Составляете наивные заметки в «Вечернюю газету», надергивая забавные случаи из архивных документов.
— При чем тут это?! — растерялся Мирошук.
— А при том! Вот они, ваши заботы. А монастырю сто пятьдесят лет, он разваливается. В хранилищах теснотища… Но я о другом. В своем письме я шутя помянул вас — не поделитесь ли вы своей зарплатой с нами, трудягами архива? А теперь гляжу и думаю — в чем мне оправдываться? С вас все и начинается, уважаемый Захар Савельевич. Вы давно могли погасить конфликт. Приказали бы, скажем, Софье Кондратьевне разделить фонд зарплаты недостающих работников между нами, кто работает за двоих, а получает гроши…
— Но позвольте! — вскричал Мирошук. — Это демагогия! Что вы пишите в своем письме? Вы требуете отправить Тимофееву на пенсию, а вас сделать руководителем отдела хранения и комплектации.
— Не так, не так! — воспротивился Колесников. — Я пишу, что Тимофеева подошла к пенсионному возрасту. И предлагаю на ее место свою кандидатуру.
— Софья Кондратьевна не собирается на пенсию! — выкрикнула из зала Шура Портнова. — Она еще тебя, дистрофика, за пояс заткнет, выскочка!
И многие в зале обернулись к Тимофеевой. Обычно Софья Кондратьевна сидела на собрании среди сотрудников своего отдела. Но сегодня она расположилась в стороне, рядом с Гальпериным. Маленького роста, пухлая, в неизменной вязаной шапочке, рядом с увесистым Гальпериным она была почти не видна. А главное — молчалива. И когда читали письмо, и когда выступали сотрудники, и даже когда директор обронил что-то обидное в адрес отдела хранения, желая направить собрание в определенное русло… Тимофеева молчала, точно спала. «Софочка», которая была заводилой любого сборища, вступала в спор, кричала, глотала лекарства и отсчитывала капли, стучала маленькой ладошкой, доказывая свое, на этот раз молчала.