Архив
Шрифт:
Гальперина вновь чем-то кольнул этот недосказанный разговор. А старое зеркало цепко собрало на своем мутноватом поле туманные лики Аркадия и Ксении. Себя Гальперин уже не видел, он оказался где-то за рамой, на блеклых обоях.
— Слушай, босяк, — проговорил Гальперин нарочито развязным тоном. — Я вот думаю…
— А я думаю, отец, — перебил Аркадий. — Пора тебе оставить это определение. Я давно его перерос.
— Действительно, Илюша, — поддержала Ксения. — Тебе не подобает быть отцом босяка.
Гальперин растерялся. Он любил вставлять в разговор полузабытые портовые словечки, казалось,
— Ладно, ладно, — ухмыльнулся Гальперин, — Я ведь шучу… Есть идея, Аркадий…
Гальперин понимал, что надо умолкнуть, не продолжать. Но туман с поверхности старого зеркала точно застил сознание, он истязал себя и находил в этом сладость.
— Зачем же пропадать квартире? Прекрасная трехкомнатная квартира в центре города…
Аркадий смотрел на отца с недоумением.
— Передай ее Ксении…
Теперь и Ксения вскинула на Гальперина карие удивленные глаза.
— Да, да… Передай… Зарегистрируйся с ней, пропиши на своей площади, а потом разведись и уезжай…
Аркадий растерянно пожал плечами. Предложение отца ставило его в довольно трудное положение. Все задуманное отодвигалось на неопределенный срок, возникали ненужные сложности.
Ксения держала на весу сковородку, пытаясь поддеть ножом кусок мяса. Нож скользнул, разбрасывая золотистые струпья жареного лука.
— То есть, как зарегистрироваться со мной? — тихо спросила Ксения. — А… я?
— Что ты? — раздраженно и даже зло ответил Гальперин. — Ты будешь иметь квартиру.
— Вот как, — не изменила тона Ксения. — Но у меня уже есть квартира.
Гальперин вдохновенно отдавался своему наваждению, ему даже нравилось это состояние апатии и злого безразличия.
— Что значит «есть квартира»? — Живот мешал Гальперину придвинуться к столу, пересиливая себя, он потянулся вилкой к сковороде. — Сегодня есть, а завтра… вдруг я помру…
— Я вовсе не вас имею в виду, Илья Борисович. — Ксения отвела сковороду, и вилка Гальперина повисла в воздухе. — У меня есть квартира в Уфе. И другой мне не надо. — Она плюхнула сковородку о стол, куски мяса вывалились, один даже угодил на паркет. И следом, словно находясь в одном строю, на паркет от удара двери спальни свалился с потолка листик извести. В комнате стало тихо…
— Я пойду, командор. — Аркадий встал и направился в прихожую. Гальперин оставался сидеть. Он слышал, как в прихожей загремел засов. Он напрягся — засов мешал ему прислушиваться к звукам из спальни. Когда Аркадий ушел, Гальперин, тяжело опираясь на подлокотники, выкорчевал себя из кресла и, шаркая стоптанными сандалями, поплелся к спальне, подобно слепому волу неуклюже натыкаясь на какие-то предметы.
Ксения сидела боком на подоконнике и смотрела на улицу. Гальперин приблизился и осторожно коснулся ладонью тугого ее колена, обтянутого прохладным капроном.
— Извини… Я тебя ревную. — Гальперин старался собрать плывущий голос, но не справился и повторил: — Я ревную тебя к нему.
— Глупо, — переждав, ответила Ксения. — Единственно, что между нами общего, это возраст. Но это еще не повод для ревности. Глупость какая-то, глупость.
— Понимаю. Ничего не могу поделать, извини. Вы кажетесь мне созданными друг для друга, а тут… я.
Ксения молчала, глядя в окно. С высоты
— Ты просто желчный и злой, — проговорила Ксения. — Тебе мало того, что между нами все хорошо. Тебе, для остроты чувств, еще нужны огорчения. Потому что ты…
— Старый тюфяк, — закончил Гальперин.
— Вот именно, — не выдержала Ксения и виновато засмеялась, сбрасывая с колена тяжелую ладонь Гальперина.
Единственной причиной, что могла оправдать его выходку в гостиной, была только ревность. Только ее могла понять Ксения и простить.
— А ты решила, что я… и вправду озабочен квартирой? — мрачно проговорил Гальперин.
— Думала бы так, видел бы ты меня здесь, — ответила Ксения. — Аркадий ушел?
Гальперин кивнул. Он придвинул табурет и пристроился подле Ксении, положив подбородок на ее колени. Знакомое тепло будоражило его и в то же время успокаивало. Обретя физическую защищенность, он острее почувствовал горечь потери, что неминуемо последует после отъезда Аркадия. Впервые им овладела эта мысль тогда, на собрании. Поначалу собрание его забавляло, потом огорчило, и лишь после выходки Брусницына на него навалился страх. Он старался укротить страх, приводил разные доводы — «как, в наше время, после шестидесяти пяти лет советской власти?!» — доводы эти не допускали никаких средневековых извращений, но факты упрямо срезали эти доводы, обращали их в пустые слова и тлен. Все еще будет, потому как все уже было. И были тридцатые, и были сороковые, и были пятидесятые, да и в дальнейшем годы себе не очень менялись в своей сути…
Где-где, а в тихом архиве, как в стоячем болоте, рос не только тростник, но и мох с лишайником. Документы, что таились на полках спецхрана, были не слухи, а факты. Сколько судеб загнано в блеклые картонные папки. Где эти люди? Услышит ли кто о них? Или придет приказ все уничтожить, обратить в пыль?… Страх поселился в душе Гальперина, страх раздувался, мешал дыханию, сжимал больное сердце. А ведь он был не из трусливых. На фронте, перед атакой, взводный надеялся на Гальперина, и тот не подводил. Порукой тому самые дорогие ему ордена Славы. Почему же сейчас он отдал себя страху? Тогда враг был впереди, а сейчас за спиной, — испытание, которое выдерживают единицы. А ему за шестьдесят, у него больное сердце, он одинок. Ксения? Что Ксения? Она молода, ее увлечение лишь увлечение, оно пройдет, молодость свое возьмет, и никакие брачные узы их не удержат…
Гальперин не заметил, как начал произносить свои мысли вслух, невнятно, торопливо, уткнувшись в ее колени лицом, отчего низкий рокочущий тембр голоса смягчался, как сквозь подушку, прорываясь не воплем испуга, а задушевным бормотанием, от того еще более искренне и безнадежно.
— Неспроста председатель Комитета госбезопасности стал главой партии, неспроста, — шептал Гальперин. — Поверь мне. Все вернется. И сороковые, и тридцатые, и средневековые…
Гальперин умолк. Отдав слова, он обессилел, дыхание выровнялось. Казалось, он заснул. Нет, не заснул, он притих в ожидании. Теплые пальцы Ксении прошлись шажками по егошевелюре, спустились к затылку, забрались под ворот халата и, точно устав, успокоились.